СТУДЕНТ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ

Наследие великого русского энциклопедиста - а иначе не назовешь отца Павла ФЛОРЕНСКОГО, богослова и математика, поэта и физика, историка культуры и естествоиспытателя, - далеко не исчерпано многотомными публикациями последних лет. Вот хотя бы книга, которую мы представляем вам: она даже для тех, кто хорошо знает жизнь и творчество Павла Флоренского, станет во многом неожиданной. Он, тогда еще не священник, а студент, предстает в ней человеком, весьма далеким от уже сложившегося у нас образа. Это книга ранних писем Флоренского. Публикация ее в издательстве "Молодая гвардия" посвящена замечательному юбилею - 250-летию Московского Университета. О книге рассказывает нашему корреспонденту один из ее составителей - Татьяна Алексеевна ШУТОВА, заместитель декана факультета искусств МГУ имени М.В.Ломоносова.

- Итак, время, когда писались эти письма, - начало XX столетия, "заря Серебряного века" русской культуры.

- Да, письма относятся к 1900-1904 годам. Так что можно говорить о еще одном юбилее - о столетии окончания Павлом Флоренским Московского Университета. Уже в те годы закладывались предпосылки жизненного пути Павла Александровича; потому мы так и назвали книгу: "От Афин к Иерусалиму Небесному". Афины здесь символизируют Университет, а Небесный Иерусалим - служение в Церкви.

Письма с 1 января по 31 декабря каждого года составляют самостоятельный раздел. В таком построении книги есть свой смысл - каждый начинается статьей, где показано, что у каждого из этих годов есть свой пафос, свое "нечто", открывающиеся в переписке и публикуемых документах.

- Например, 1900 год, рубеж веков. Но не только этим он интересен В поисках лозунга этого года мы пришли к варианту: "Едем к Владимиру Соловьеву". Речь о несостоявшейся встрече: Флоренский отправился к Соловьеву, но поздно - философ умер 31 июля в Узком - в имении Трубецких. В этом году Флоренский поступил в Университет. В 1900-м он еще и окончил гимназию - в Тифлисе, который тогда был неповторимым центром не только грузинской, но и русской культуры. Достаточно сказать, что вместе с Флоренским в выпуске 2-й Тифлисской гимназии 1900 года были будущие религиозные философы Владимир Эрн и Александр Ельчанинов, один из братьев Бурлюков, будущий известный ученый-медик Михаил Асатиани, Яков Розенфельд ( принявший впоследствии псевдоним Каменев), революционеры братья Церетели. Конечно, этот замечательный выпуск многим обязан преподавателям, прежде всего талантливому учителю древних языков Георгию Николаевичу Гехтману, который организовал в гимназии литературно-философский кружок.

- Да, это целое созвездие. Но еде тут Соловьев?

- В 1900 году весь этот класс решил ехать к Владимиру Соловьеву; насколько я могу судить, решение принималось на горе Цхра-Цхаро над Бакуриани. С названием этой горы, занявшей важное место в духовном мире Флоренского, мы встретимся и в письмах "водораздельного" 1904 года, когда Павел Александрович написал одну из своих главных работ: "Эмпирея и Эмпирия". По сути, это программа его дальнейшего творчества.

- Это позже, а что происходило в 1900-м?

- Выпускники 2-й Тифлисской гимназии разъезжаются по двум российским столицам. Ельчанинов обосновывается в Петербурге, Флоренский и Эрн едут в Москву. Отсюда он и пишет письма, составившие книгу, о которой мы говорим.

- Кому же он писал?

- Прежде всего своей семье. Флоренский пишет отцу и матери. Мать жила тогда в Тифлисе, отец - в Кутаиси; он был заместителем начальника путей сообщения всего Кавказа, строил дороги. С отцом Павел Александрович уже тогда вел серьезный научный диалог. Переписывался он также со своей младшей сестрой Юлией, родившейся вслед за ним: она в это время заканчивала гимназию, и отец хотел, чтобы Павел положительно влиял на нее. Тогдашние сложности с женским образованием усугублялись революционными настроениями; женские курсы то открывались, то закрывались, - и в конце концов Юлия с теткой уезжает в Швейцарию, в Лозанну, откуда и пишет брату Павлу (позднее она закончила Цюрихский университет и стала психиатром). Были у Павла Флоренского и другие братья и сестры, еще моложе: Саша, Валя, Лиля и совсем маленький Андрейчик. Им Павел посылает сказки, им же самим сочиненные и аккуратно нарисованные, текст написан печатными буквами. Увы, эти юношеские творения Флоренского почти не сохранились: дети учились по ним читать и в итоге рвали эти сказки.

- А письма товарищам, единомышленникам?

- Сохранился огромный "блок" писем, связанных с Александром Викторовичем Ельчаниновым, - с 1897-го по 1918 год, вплоть до гражданской войны. В 1926 году Ельчанинов уехал во Францию, и письма Флоренского к нему не сохранились. Однако и письма Ельчанинова очень существенно "подсвечивают" образ отца Павла.

- Начало XX века в России - это "назревание" революционной ситуации 1905 года. Участвовал ли в этом Флоренский?

- Сначала так или иначе участвовал - еще до начала собственно революционных боев. Ведь уже в 1901 году в университетах начались беспорядки: до полутысячи студентов было исключено, многих отправили в тюрьмы или на высылку. Распространенной формой молодежного протеста стал бойкот занятий. Но уже в 1902 году, насколько можно судить по письмам, Флоренский и Ельчанинов перестали реагировать на революционные беспорядки. Именно тогда Флоренский создает математический кружок. А в 1903 году Ельчанинов стал для их студенческого сообщества первопроходцем в мире философии - завсегдатаем "Нового пути", другом Мережковского и Гиппиус. Обо всем этом он пишет Флоренскому, а тот посылает в "Новый путь" статьи и описания религиозно-философских собраний. На его горизонте появляется Валентин Свенцицкий.

- То есть это уже "плавное" вхождение Флоренского в религию, в церковный круг?

- Не такое уж и "плавное": в начале 1904 года события развиваются очень быстро. Флоренский сближается с Борисом Бугаевым (Андреем Белым), тот его знакомит с епископом (Флоренсовым). И в марте Флоренский пишет Ельчанинову и сестре, что собирается уйти в монастырь! А летом поступает в Московскую Духовную академию. Все, "Афины" кончились! В июле-августе этого "водораздельного" года Флоренский пишет "Эмпирею и Эмпирию", на Цхра-Цхаро, на вершине горы. Возможно, он уже ясно осознает тогда свою жизненную миссию. Как сказал Е. Баратынский: "Гений - это поручительство от Господа Бога". Чтобы исполнить это поручительство, Флоренский впоследствии изучал сам себя, свои записи ушедших лет. Мне это напоминает историю Мечникова, который, умирая, исследовал себя - как "объект" для науки.

- Вы, Татьяна Алексеевна, изучали огромный массив его документов. Наверняка при этом в голову приходили мысли далеко не тривиальные.

- В этой потрясающей переписке поистине энциклопедически полная картина жизни провинциальной российской семьи рубежа XIX-XX веков. В этих письмах чувствуется неповторимый "запах" эпохи. Кстати, из Тифлиса в Москву письмо тогда шло всего три дня - весьма примечательный признак высокой организованности тогдашней жизни. Ясно видно, как, по каким принципам делилось российское общество. Все адресаты и авторы писем не "безбытны", какими часто бывали революционеры-демократы, отринувшие быт; это скорее некая "надбытность". И еще бросается в глаза удивительная, истинная одухотворенность всех персонажей переписки: они ни в коей мере не "натасканы" на профессиональные знания в сфере духовной культуры, как большинство современных гуманитариев.

- То есть сам процесс подготовки писем к печати явился своеобразным исследованием эпохи?

- Безусловно. И это исследование мы провели вместе с Павлом Васильевичем Флоренским, которого хорошо знают читатели "Науки и религии"; с давним публикатором работ отца Павла Флоренского - Олексенко, с Котрелевым. Примечания к этой книге нам очень дороги: столько всего "нарыто" в архивах двух столиц, в семейных преданиях большого рода Флоренских! Удалось найти новые сведения о предках Павла Александровича. Например, на медицинском факультете Московского Университета учился его дед Иван Андреевич, современник великого Пирогова: поступил он в 1836 году. Многих врачей тогда отправляли на Кавказскую войну, и студентов, которым предстояло такое распределение, принимали в Университет по разнарядке. Пришла такая разнарядка и на костромскую семинарию, где до этого учился Иван. А в связи с университетским периодом его жизни удалось выявить такое обстоятельство: куратором студентов был тогда брат великого Нахимова - тоже морской офицер Платон Нахимов, весьма уважаемый студентами. И сам он относился к студентам с редким уважением.

- Как сложилась судьба Ивана Андреевича?

- Естественно, он был "распределен" на Кавказ; работал в .Моздоке, в крепости Грозной - так тогда назывался будущий город Грозный. Умер Иван Андреевич от холеры; могила его в городе Ардоне, в Осетии. А его сын, Александр Иванович, отец Павла Флоренского, до поступления в петербургский Институт инженеров путей сообщения имени Александра II учился в Тифлисе. На Кавказе же родился у него и его очаровательной супруги Саломэ (Ольги) Сапаровой первый сын. Это - кавказское "гнездо" Флоренских.

- Да, судьбы русской интеллигенции часто "переплетаются" с судьбой Кавказа. Ведь и вы, Татьяна Алексеевна, были в его "горячих точках" военным корреспондентом?

- Да, и много лет. В вашем журнале я об этом подробно рассказывала. Конечно, отец Павел Флоренский мне близок еще и в связи с Кавказом, - и тут нет ни тени конъюнктуры, "жареной темы", как говорят сейчас в СМИ. Вы знаете, подбирая иллюстрации к книге, мы однажды разложили их все сразу на столе и поразились чистоте этих людей, независимо от их национальности и убеждений. Например, одна дама принесла нам фото своего отца, тоже "университетчика", астронома Алексея Вангенгейма, из семьи голландцев, с петровских времен осевших в России. Убежденный большевик-ленинец, атеист, он в итоге стал соузником богослова Флоренского - и был расстрелян вместе с ним.

- Книга выходит к юбилею Университета, и, наверное, уместно задать вопрос: сохранились ли в МГУ традиции эпохи Флоренского?

- Думаю, не будет слишком большой дерзостью утверждать, что мы стремимся возродить эти традиции во всей их полноте. Конечно, преемственность, несмотря на все сложности и беды XX века, существует; сами стены - те, прежние, - к этому обязывают. Факультет искусств, где я тружусь, находится именно в тех помещениях, в которых учился Флоренский. Он что-писал на стенах? "Здесь был. " Мы преподаем студентам искусство вместе с историей эпохи - синтетически, как того хотел и Флоренский. Это они, его современники (мальчики, по нынешним меркам) проложили нам дорогу. На стенах их аудиторий теперь висят учебные программы: П.Флоренский. У водоразделов мысли; А.Лосев. Диалектика мифа.

Иногда мне кажется, что "древо" нашего Серебряного века просто не могло не надломиться: какой ствол выдержит такую могучую крону? Такие же мысли приходили мне в голову в Веймаре. Как мог существовать город, вместивший Гете, Шиллера, Шопена, Кранахов.

- Когда же можно будет взять в руки эту замечательную книгу?

- Надеюсь, что к юбилею Университета. А он будет 25 января 2005 года. Уже создан Оргкомитет, готовятся встречи выпускников. Возможно, среди них будут и читатели журнала.

2 сентября 1900 г. П.А. Флоренский - О.П. Флоренской

Дорогая моя мамочка! . Пока еще у нас было только две лекции, по химии, для меня скучныя, т.к. читает Каблуков довольно банально; все, начиная от фактов и порядка изложения и кончая фразами, очень напоминает мне стереотипные пиэсы шарманок; сами по себе они, быть может, и очень хороши, но наше внимание имеет свойство раздражаться, возбуждаться непривычными формами, новым способом изложения. Собственно говоря, ум великих людей и заключается в том, что их внимание утомляется труднее нашего; они умеют вечно удивляться, не скользят по запыленной поверхности будничной обстановки усталым взором, а стараются освободиться от гнета мертвых, стереотипных движений духа. И тем скорее удается им очистка себя от всех отбросов духа, чем сильнее их удивление, чем более по-детски, наивно созерцают они жизнь. Желая поделиться своею радостью с другими, они громко кричат о своем успехе, о своей радости, и на короткое время люди, более чуткие в своем сне, пробуждаются, протирают глаза и подымаются навстречу оживающей для них природы. Но, к сожалению, не принадлежит к числу таких "оводов" (Сократ) человечества этот господин, Может быть, он и хороший человек, но когда он говорит о давно знакомом и перезнакомом, тогда невольно начинаются судороги в челюстях от желания зевнуть. Впрочем, что будет дальше, не знаю.

. Целую вас всех. Твой П.

12 сентября 1900 г.

А.И. Флоренский - П.А. Флоренскому

Дорогой мой, с большой радостью получил твое последнее письмо. Мне кажется, что твое разочарование в некоторых лекциях явилось бы и в Петербурге. Я в былое время слушал читавших лучших профессоров Петербурга, но из них - как лекторов - могу назвать только двух действительно талантливых в последнем отношении. Затем первое впечатление очень мало дает.

Не талантливый лектор, может быть, часто выше гораздо в других отношениях, что обнаруживается при работах и в частных беседах. Поэтому буду ждать других писем от тебя и дальнейших выводов. Мне кажется, что в университетской жизни лекции составляют очень малую долю того, что вообще могут дать тебе такие учреждения, как университет и ищущий, особенно в таком старом унив[ерситете], как Московский, наверное найдет если не все, то многое, что ему нужно, помимо лекций.

Вот, дорогой, и все. Я был несколько дней дома, о чем, кажется, писал тебе. Живу по-прежнему, но много более мне дают здешняя гимназия мужская и реальное училище. До свидания, мой дорогой. Пиши лучше в Тифлис. Твой отец.

17 сентября 1900 г.

П.А. Флоренский - А.И. Флоренскому

. Занятия у нас вполне установились, и я уже получил порядочное понятие о своих профессорах. Интересных вообще очень мало, особенно на математическом факультете; а на других читают Тимирязев, Герье, Виноградов, Трубецкой, Лопатин и некоторые Другие, превосходные лекторы. Все вы годы лекционного преподавания: непосредственное влияние, возбуждение интереса, умение оттенить важное и т.д. исчезают при чтении профессора, который не отличается талантливостью. Я вовсе не желаю какого-ниб[удь] блестящего красноречия, блеска, а только желал бы, чтобы видна была работа мысли во время чтения. А то иногда трудно удерживаться от зевоты. Жаль, что особенно скучно читается физика и химия.

Действительно хороший профессор у нас - это Бугаев, довольно известный своими трудами. Он пересыпает свои лекции остротами, афоризмами, сравнениями, залезает и в психологию, и в философию, и в этику, но все это делается так уместно, что только дает возможность яснее понимать его объяснения. Читает он введение в анализ и диф. счисление, и мне очень приятно, что этот предмет, для меня из. нашего теперешнего самый интересный, я буду знать сносно. Затем, видно, симпатичный человек, настоящий ученый, Андреев. Но этот уже совсем в другом роде. Аналитическ, геометрию читает Млодзеевский, талантливый лектор, но как человек он мне почему-то внушает сильную антипатию. Все какие-то необычайно плавные телодвижения, декламаторский тон. Можно подумать, что он готовился поступить на сцену, Вдруг ни с того ни с сего трагический голос, слезы в голосе; потом - глубокая нежность и т.д. Но читает он хорошо. Больше интересного, кажется, нет ничего.

Я занимаюсь понемножку немецким, перевожу немецкое Евангелие. Что выйдет из этого - не знаю.

5 октября 1900 г.

П.А. Флоренский - О.П. Флоренской

Дорогая мамочка. Занимаюсь теперь я математикой, которой надо будет заняться больше, и немного философией. Как то, так и другое мне совершенно необходимы, и я чувствую, что математикой я увлекаюсь все сильнее и сильнее. Везде находишь соотношения, аналогии, параллели. То, чего я хотел еще со 2-го класса от математики, я теперь начинаю мало-помалу получать и вполне уверен, что получу больше, чем ожидаю и надеюсь. Математика для меня - это ключ к мировоззрению, такому мировоззрению, для которого нет ничего настолько неважного, чем не надо было бы заниматься, нет ничего не стоящего в связи с другим. При математическом мировоззрении нет надобности намеренно или бессознательно игнорировать целые области явлений, урезывать и достраивать действительное. Натурфилософия соединяется в одно целое с этикой и с эстетикой. Религия получает совершенно особенный смысл и находит соответственное место в целом, место, которого она была лишена раньше, почему ей и приходилось строить себе отдельное, изолированное помещение. Но я пишу тебе, как будто все это уже есть. Это не более, как смутные предчувствия будущего синтеза. Когда он будет сделан, где, кем? - все это еще вопросы. Я только убежден, что это совершится исключительно при вмешательстве математики, скорее даже философии математики.

Философией и психологией я занялся, как и прежде занимался, т.к. это мне, во-первых, совершенно необходимо вообще, а, во-вторых, начавшееся в прошлом году увлечение Платоном у меня все усиливается. Я нахожу у него все более и более гениальных мыслей, не проблесков, а именно ясно выраженных мыслей, только что немного наивным языком, что делает их еще прекраснее. Многие проблемы разрешены, по-моему, исключительно у него, а после того или придерживались его мнений в той или другой форме, или высказывали мнения, с которыми невозможно согласиться. Вот почему я с большим удовольствием читаю и буду читать по-гречески: существующий перевод весьма неверен часто, а новый, соловьевский остановился пока со смертью Соловьева на первом томе и будет выходить еще не особенно скоро, В каждом слове его, да и не только его, а вообще греческих произведений, чувствуется какой-то особенный оттенок изящества; эту гармоничность, это "ничего слишком" нельзя вполне определить. Она даже сразу не замечается, но чем более вчитываешься, тем сильнее разгорается в книге искра духа, брошенная двойным гением: народа и писателя. Именно духа, т.к. нет ни одного слова машинного производства, каким способом фабрикуются теперь произведения по большей части. Быть может, фабричное производство удобно, даже красиво; с этим я не стану спорить, но сам я предпочитаю то произведение, на котором есть отпечаток духовности, как бы оно ни было неудобно во всех отношениях. Вот именно такое настроение и влечет меня к Рескину.

- П. А. Флоренский - студент Императорского Московского Университета. Фотография 1904 г.