Парадоксы в подходах прагматиков к российско-американским отношениям

Как Россия и Запад расценивают друг друга? Каковы взгляды экспертов на конфронтацию между Россией и Западом? Как ученые объясняют российско-украинскую войну и гамбит России в Сирии? Каковы корни западной мифологии о России, и почему Запад оказался не в состоянии спрогнозировать и понять траекторию российского движения? Это вторая часть эссе из серии, в которой делается попытка ответить на эти вопросы. Первую часть можно прочесть здесь.

Мантра прагматиков

Прагматики преобладают в экспертном сообществе как в России, так и в западных столицах. Они сохраняют монополию на исследования в области международных отношений и по-прежнему доминируют в политическом дискурсе.

Прагматики определенно тяготеют к рационализму. Они хотят иметь ясное понимание действительности и нацелены на предоставление политикам практических рекомендаций. Такой подход требует сфокусироваться на четко определенных критериях, выражаемых в таких категориях, как интересы, силы или и то, и другое. Попытки проанализировать данную ситуацию во всей ее сложности и разнообразии, и особенно с учетом моральных принципов, не только дают нам противоречивую на первый взгляд картину действительности. Они также затрудняют выработку рекомендаций для принимающих решения руководителей. Таким образом, те самые факторы, из-за которых нормативисты оказались на обочине внешнеполитического анализа, создали потребность в идеях прагматиков. Среди них — вера в конец идеологии и в идею о том, что политики должны придерживаться традиционных политических механизмов. Более того, прагматизм ориентирован на поддержание стабильности и статус-кво, что стало приоритетом на Западе.

Однако в этом направлении аналитической мысли есть одна характеристика, которая вызывает дискомфорт у его приверженцев. Западные прагматики часто вторят заявлениям своих российских коллег (и даже самого Кремля).

Давайте посмотрим на взгляды прагматиков и на то, в какой мере они помогают нам понять происходящие в России процессы. Все они пренебрегают или придают недостаточное значение причинно-следственным отношениям между кремлевской внешней политикой и внутриполитическими процессами страны, а также характеру политического режима. Это понятно, так как признание связи между российской внешней политикой и логикой российской системы вызывает массу вопросов. Например, как можно рассчитывать на то, что Запад придет к устойчивому компромиссу с Кремлем, если Кремль продолжает исповедовать антизападные принципы? Разделение внешней и внутренней политики создает возможность для того, чтобы внешняя политика следовала собственной, отдельной логике, а это позволит Западу найти взаимопонимание с Кремлем.

На самом деле прагматики сегодня вероятно понимают, что невозможно в полной мере отделить международные отношения от внутренних событий, а поэтому они говорят о том, как геополитика влияет на российскую внутреннюю динамику. Они утверждают, что международные события, особенно расширение НАТО и пренебрежительное отношение Запада к России и к ее интересам, привели к укреплению российского авторитаризма и к агрессивности Кремля на мировой арене.

На самом деле международный фактор сыграл определенную роль в провоцировании конфликта между Россией и Западом, и даже оказал некоторое воздействие на развитие политической ситуации в самой России. Однако по своему характеру он отличается от того, о чем говорят прагматики. Слабость Запада, неработоспособность сегодняшней модели либеральной демократии, кризис Европейского Союза, отступление США, готовность западной элиты принимать двойные стандарты — все это создает представление о возникновении вакуума, который пытается заполнить российская система. Кремль открыто заявляет, что эпоха Запада подошла к концу, и что Россия вернулась на сцену.

Отвергая связь между кремлевской внешней политикой и внутренней повесткой российской системы, а также выступая против западных попыток оказать нормативное влияние на внутренние события в России, прагматики поддерживают идею «деидеологизации» внешней политики. «Идеология уже не является тем критерием, который стоит за мировым порядком», — утверждают прагматики, повторяя мысль российского министра иностранных дел Сергея Лаврова, который любит говорить об «освобождении от идеологических шор прошлого». В то же время, они отвергают идеологический подход к анализу внутренних процессов, что позволяет им с оптимизмом смотреть на российский авторитаризм и даже находить в нем некие конструктивные элементы.

Прагматики отказываются от нормативного измерения, называя его пережитком холодной войны. Естественно, его сторонников они называют «воинами холодной войны». Вот как излагает свою позицию главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» и председатель российского Совета по внешней и оборонной политике Федор Лукьянов: «Современные дискуссии о ценностях и интересах отражают тот факт, что на многих до сих пор воздействуют чары холодной войны». Короче говоря, прагматики заявляют, что дискуссия о ценностях отбрасывает нас назад, к старой конфронтации. Но нам будет нелишне вспомнить, что отношения между Россией и Западом начали портиться тогда, когда он отказался от своего основанного на ценностях подхода к политике в отношении России. Между тем, приравнивание дискуссии о ценностях к возврату во времена холодной войны подразумевает признание того, что нормы российской системы и либеральной демократии несовместимы. Но если они несовместимы, почему прагматики надеются, что две системы в состоянии вступить в конструктивный диалог?

Если мы действительно вступили в эпоху деидеологизации, как считают прагматики, то что лежит в основе их прогнозов и стратегических концепций? И что, по мнению прагматиков, приходит на смену нормам? Одной из замен для них были «общие интересы». Такой подход преобладал в 1990-е годы, когда не только Запад, но и часть российской элиты верила в возможность интеграции России в сообщество либеральных демократий. Когда стало ясно, что Россия движется в противоположном направлении, прагматики стали утверждать, что это не противоречит западным интересам. Вот как описывал это в 2009 году управляющий директор Kissinger Associates Томас Грэм (Thomas Graham), признавая, что Россия относит к своим интересам поддержание статуса великой державы и сохранение сфер влияния: «Ничто в представлениях России о ее интересах не исключает тесного сотрудничества с США по широкому кругу вопросов, жизненно важных для американской безопасности и процветания».

Когда сторонники теории общих интересов со временем осознали, что стороны по-разному понимают свои интересы в тех сферах, где должно быть значительное совпадение (в основном это ядерное нераспространение и контртерроризм), они были вынуждены искать оправдания своему прагматизму в других областях. Например, Грэм, который в 2009 году думал, что российско-американское сотрудничество «придется строить на фундаменте общих интересов и общих угроз», в 2013 году принял иную точку зрения. Он писал: «Стратег… скептически относится к разговорам об общих интересах как об основе для сотрудничества. При близком рассмотрении любых якобы общих интересов обнаруживаются значительные различия в оценках проблем и особенностей национальных интересов, что создает препятствия для эффективного сотрудничества». Тем не менее, имеется немало прагматиков, которые по-прежнему верят, что у Москвы и Запада есть общие интересы, и утверждают, что стороны просто неправильно их понимают.

Давайте искать компромиссы!

Так что же стало с главной посылкой прагматиков, когда они поняли, что диалог на тему «общих интересов» пробуксовывает? Старший научный сотрудник Института Брукингса Роберт Каган (Robert Kagan) написал, что президент Обама решил следовать принципу приспособления вместо того, чтобы «пытаться сдерживать амбиции» России и Китая. «Приспособление», или компромисс с предубежденными нелиберальными странами стал мантрой прагматиков как в США, так и в Европе. На самом деле, такой подход давно уже лежит в основе немецкой «восточной политики». Сначала он применялся в отношении СССР, а сейчас — в отношении России. Российская элита стала требовать, чтобы Запад как сообщество либеральных демократий тоже приспосабливался к ней на основе компромиссов.

Но как прагматики понимают такое приспособление на базе компромиссов, если у России и Запада нет взаимно признанных общих интересов? И как кризис 2014 года повлиял на мировоззрение прагматиков? Некоторые прагматики предпочитают не уточнять, что они имеют в виду, предоставляя нам самим строить догадки о том, каковы могут быть последствия компромиссов. Другие выделяют те вопросы, по которым Запад может пойти на компромиссы с Россией, но при этом не указывают, на какие компромиссы может согласиться сама Россия.

Поскольку прагматики не заинтересованы во внешней политике и постоянно повторяют мантру о том, что демократия — это внутрироссийское дело, можно сделать следующий вывод: они по-прежнему верят, что приспособление подразумевает право Кремля делать с российским народом все, что ему заблагорассудится.

А что еще может означать приспособление? Это безусловное признание права России на сферы влияния. Прагматики открыто призывают к созданию механизма, который формально закрепит новое расчленение территорий вокруг России. Например, такую идею в свое время выдвинула Комиссия по политике США в отношении России (2009 год) под председательством бывших сенаторов Гэри Харта (Gary Hart) и Чака Хейгела (Chuck Hagel). Она рекомендовала президенту Обаме «начать межгосударственный диалог о российском территориальном окружении с целью создания и наращивания мер доверия». Таким образом, Россия и США должны решать судьбу российских соседей. Это очень напоминает времена Потсдама и Ялты.

Еще один пример признания сфер влияния, хотя и в более мягкой форме, — это призыв сохранить постсоветское пространство вокруг России как сферу влияния и России, и Запада — своего рода совладение. «Украина, Молдавия, Приднестровье, Грузия и прочие из российского „ближнего зарубежья“, с кем Россия имеет глубокие исторические связи, будут в перспективе процветать лишь в том случае, если у них наладятся прочные отношения и с Россией, и с ЕС — как страны Юго-Восточной Азии поддерживают тесные отношения и с Китаем, и с США», — утверждали некоторые обозреватели. Однако такая система существовала последние 20 лет и оказалась невозможной в ситуации, когда одно государство стремится ограничивать суверенитет своих соседей.