“Он сказал, что моя опера разрушает общественную мораль"

Елена Рыковцева: Завершился Артдокфест, фестиваль документального кино в Москве. Мы рассказывали вам об этом фестивале, мы призывали вас прийти. Люди пришли, на некоторые сеансы невозможно было пробиться, я сам один раз стояла, второй раз не смогла взять билет. Одним словом, что посмотрели, то посмотрели. Мы расскажем о специальном событии этого фестиваля. Я сейчас не буду представлять вам гостя, я бы хотела, чтобы у вас было несколько секунд, чтобы вы сами догадались, кто у нас в гостях.

Елена Рыковцева: Все, кто не догадался – увидели, но, думаю, что догадались с первых нот все. У нас в гостях Александр Журбин, замечательный, удивительный композитор, никаких эпитетов на него не хватит, на все его творчество. Почему Александр Журбин? Потому что фильм, который называется “Александр Журбин: попытка автопортрета”, был специальным событием этого фестиваля, и президент фестиваля Виталий Манский был по совместительству сопродюсером этого фильма. Всегда спрашивают в таких случаях: почему решились, почему сейчас? Почему попытка, а не просто сказать – портрет?

Александр Журбин: Наверное, надо начать с того, что это вторая попытка. Первая попытка была сделана лет 12 назад, и это был музыкальный диск, компакт-диск, на котором было записано 20 или 30 моих произведений в таком порядке, что я пытался сделать из этого некий звуковой автопортрет свой собственный. Прошло 12 лет, кстати говоря, цикл зодиака прошел, что-то за это время, конечно, произошло, произошло довольно много в моей жизни. Я решил сделать такую вторую попытку автопортрета. Может быть еще хватит сил и на третью. Если первая была звуковая, вторая киношная, то третья должна быть мультимедийная.

Елена Рыковцева: Музыка 5Д.

Александр Журбин: Да, в каком-нибудь уже 22-м веке должно быть. Почему сейчас? Честно говоря, не знаю, почему. Просто студия очень хорошая, которой руководит Виталий Манский, она называется, по-моему, “Реальное кино” и еще одна студия в этом участвовала, называется “Фишка Фильм”, ею руководит Александр Радов. Они совместно предложили мне, нашли деньги. Самое главное в кино – это найти деньги. Идей-то много, а все упирается всегда, кто это будет финансировать. Тут, очевидно, под мое имя, под мою историю деньги нашлись довольно легко, и мы решили снимать кино. Кино получилось большое, вы сами видели, большое во всех смыслах. Оно длинное просто – это четыре серии по 50 минут.

Елена Рыковцева: Но его никто не планирует показывать сразу.

Александр Журбин: Конечно. Это был просмотр такой, все сразу сели, чтобы получить представление от цельного произведения. Но, конечно, это телевизионный формат, понятно совершенно, что это будет показываться по одной серии в день, а может быть даже и по одной в неделю, такое тоже бывает. Я думаю, что народ заинтересуется. Что еще важно, что Виталий Манский, генеральный продюсер этого фильма, он сразу предложил: давай, говорит, ты сам настолько человек органичный на экране, что никаких говорящих голов делать не будем. Обычно все документальные фильмы, практически все, сколько я видел, они всегда строятся на одном, что говорит герой и кто-то говорит о нем – его друг, его соавтор, его режиссер, его продюсер, какие-то люди говорят: вот он такой хороший и так далее. Мы решили полностью в этом фильме этого избежать.

Елена Рыковцева: Чтобы не рисковать.

Александр Журбин (смеется): Да, чтоб не рисковать, мало ли что они там скажут. Мы действительно решили взять такой формат, что это такой монолог.

2. Его жена

Елена Рыковцева: Один человек там о вас говорит, который гарантированно скажет ровно то, что нужно сказать.

Александр Журбин: Это действительно человек, который, пожалуй, знает меня лучше, чем кто-либо другой. Это человек, с которым я живу вместе 36 лет – это моя жена.

Елена Рыковцева: Вот и она пробилась.

Александр Журбин: Да, она пробилась на экран, я считаю, что это правильно. Она говорит, конечно, хорошо, но при этом объективно.

Елена Рыковцева: Не будем интриговать и подсказывать, а вдруг она что-то такое скажет, чего мы не ожидали от нее услышать.

Александр Журбин: На самом деле, чтобы вы понимали, это снималось без меня. То, что она говорила, это она говорила, что называется, в другой комнате, я при этом не присутствовал, и она могла сказать все, что ей вздумалось бы. Она, кстати, говорит обо мне не только, что я такой замечательный, прекрасный. Она говорит, что я немного сумасшедший, немного суматошный, немного взбалмошный. Она говорит то, что есть на самом деле.

Елена Рыковцева: Если заканчивать с тем, что говорит она, она говорит об одном очень серьезном моменте в ваших отношениях, драматическом, когда настала пора вам уезжать из США, а ей не хотелось, у нее ребенок там, семья, внуки. А вам нужно уехать.

Александр Журбин: Да, это был действительно драматический момент. Вообще я старался, чтобы этот фильм нескучно было смотреть и, по-моему, не было скучно.

Елена Рыковцева: Нет, не было.

Александр Журбин: Все мои друзья, которые были, даже не друзья, а просто знакомые, они говорили, что все это время, три часа с лишним, пролетело мгновенно, потому что интересно было смотреть. Я хотел действительно показать свою судьбу, но, собственно, это не я, а съемочная группа, естественно, они меня спрашивали, что происходило в моей судьбе, и я хотел показать, что судьба моя не совсем такая уж однозначная, простая и не такая оптимистическая, в ней было довольно много сложных моментов. Начать с того, что я начал с нуля, что называется, я бы сказал, ниже нуля. Я жил в провинциальном городе у очень простых, очень симпатичных родителей. Люди, которые не имели никакого отношения к искусству, у них не было никаких связей, никаких денег. Была такая обыкновенная советская семья инженерная.

3. Заграничный Ташкент

Елена Рыковцева: Можно я сразу забегу немножко вперед об этом городе. Что меня поразило в этом фильме? Этот город называется Ташкент. Вы приезжаете, уезжаете, выступаете, возвращаетесь и сейчас туда. Для нас это уже экзотика, для тех, кто живет в России, никто туда давно не ездит, если ездит, только в командировку и то один человек из ста. А для вас как будто бы не было этих распадов, этих 20 лет.

Александр Журбин: На самом деле я туда тоже давно не езжу. Просто это была специальная поездка, которая зафиксирована в этом фильме.

Елена Рыковцева: Она так и зафиксирована в такой атмосфере.

Александр Журбин: Действительно, это удивительно. Эта поездка была именно связана с этим фильмом, там, правда, совпало с приглашением меня на некий фестиваль, где я был член жюри, но это на самом деле ерунда.

Елена Рыковцева: Расскажите, изменился для вас Ташкент?

Александр Журбин: Ташкент изменился драматически, просто, я бы сказал, чудовищно. То есть фактически того города, где я жил, его нет на свете, он полностью изменился. Я жил в таком милом, очень душевном городе.

Елена Рыковцева: Провинциальном, как вы сказали.

Александр Журбин: Он весь состоял из одноэтажных домишек. Там, кстати говоря, была европейская часть, центральная часть, там, конечно, была и мусульманская часть, но больше по окраинам жили представители своей национальности, то есть узбеки. Тогда не было никакого разделения на узбеков, или армян, или татар, или русских, все были вместе. Это был уютный город, по которому было приятно гулять. Сейчас, как они сами говорят, это такой Нью-Йорк на Востоке. Небоскребы, действительно гигантские проспекты, очень красивые построены архитектурные ансамбли. Но при этом обаяние очаровательного восточного городка исчезло, остался город в духе Сингапура, Гонконга, все замечательно, красиво.

Елена Рыковцева: А по настроениям, по людям, по атмосфере что узнаете?

Александр Журбин: Очень мало на самом деле.

Елена Рыковцева: По фильму вы как будто бы приехали туда же, откуда уехали, а по жизни, получается…

Александр Журбин: Дело в том, что когда я в этой поездке был в прошлом году, я встречался с людьми, которых я или помнил, все-таки я там не был давно.

Елена Рыковцева: Там сидит такой советский зал у вас.

Александр Журбин: Такого осталось очень мало, они сами говорят. Я когда давал концерт в своей школе, я кончал школу имени Успенского, главная музыкальная школа при консерватории ташкентской тогда была, как ЦМШ в Москве. Я ее когда-то заканчивал, я думаю, что в каком-то смысле являюсь гордостью этой школы, они очень рады. Конечно, я встречался с теми людьми, жив мой первый учитель, которому за 80, я с ним общался, был очень рад, он, конечно, мною гордится. Там еще какие-то пожилые люди, но они все меня помнят и знают. Там очень интересная фраза, если вы заметили, такой человек, по-моему, замминистра культуры местный, он выступал и сказал: “Удивительное дело, этот человек, господин Журбин, уехал от нас чуть ли не 50 лет назад, и мы все эти 50 лет его бесконечно вспоминаем”. То есть я у них какой-то такой герой.

Елена Рыковцева: А что же изменилось атмосферно, языково? То, что это другое государство, вы ощущаете?

Александр Журбин: Безусловно. Дело в том, что как и во всех наших постсоветских республиках первые 20 лет шло такое отторжение от России, даже где-то искусственное, которое насаждалось сверху. Потому что на среднем уровне все говорили по-русски, все узбеки говорили по-русски, все другие национальности. Русский язык – это язык общения. Как может узбек говорить с армянином? Естественно, по-русски. Проблема в том, что молодое поколение, с которым мне удалось пообщаться, оно плохо говорит по-русски, они лучше говорят по-английски. Сейчас это во всех республиках, в той же Грузии, они лучше говорят по-английски, потому что они понимают, что английский – это язык общения международный. И мне даже иногда приходилось там переходить на английский язык. Я хорошо говорю, по-английски, естественно, я жил в Америке. Но для них это было удивительно, и мы там говорили по-английски. Конечно, среднее поколение, старшее поколение прекрасно говорят по-русски, между собой общаются по-русски. Конечно, я почувствовал в них большую тоску по тем временам, когда они были частью Советского Союза. Я говорю об интеллигенции. Я не говорю о политическом классе, наверное, им хорошо быть независимыми, они делают, что хотят, заигрывают с разными государствами, продают свои ресурсы. Не мое дело. Но интеллигенция была частью гигантской державы, империи, для них столицей была Москва. Поехать в Москву было. Каждую неделю на концерт ездили в Москву. Я сам, когда жил в Ташкенте, я помню, меня родители отправили в Москву, чтобы я посетил Большой зал консерватории. Это было нормально – это была столица нашего государства. Сейчас это все сильно изменилось и, увы, Узбекистан есть Узбекистан.

Елена Рыковцева: Но если вернуться в ваше детство, в вашу юность, вы сказали, что первая проблема, с которой вы столкнулись в жизни как композитор, как музыкант то, что “сами мы не местные”, вы из провинции, вам сложнее было пробиваться.

4. В Москву! В Москву!

Александр Журбин: О да. Надо сказать, это в фильме как-то видно, что я с детства, как только я стал формироваться как человек, как только я стал слушать радио, смотреть телевизор, пластинки у меня появились, я сразу стал мечтать о Москве. Это для всех, кто жил в провинции, все хотели поехать в Москву – это нормально. Советский Союз был таким государством с единственным центром. В Америке не так, не такое моноцентристское государство. В Америке ты можешь жить в Чикаго, можешь жить в Сан-Франциско, можешь жить в Нью-Йорке, можешь жить где угодно, нормально совершенно. А во Франции это так, во Франции только Париж. И конечно, я хотел в Москву. Как только возникла возможность, как только я почувствовал в себе силы, я, конечно, приехал в Москву, поступал в консерваторию. И я в Московскую консерваторию сначала не поступил.

Елена Рыковцева: Вы там об этом сказали, я помню, как вам пришлось вернуться в Ташкент.

Александр Журбин: Мне пришлось вернуться в Ташкент. Это был такой стыд. Все думали: он сейчас поедет, покорит Москву. Я, увы, не покорил Москву, мне пришлось вернуться. И это было правильно. Потому что я поехал в Ташкент, какое-то время там пожил, а потом все равно приехал в Москву, но уже с другим багажом, с другим знанием жизни и все равно я оказался в Москве.

Елена Рыковцева: У вас получилось, что вы дважды начинали с нуля и без никого. Это в Москве и Нью-Йорке, как ни удивительно. И вам пришлось и там, и там с чистого листа начинать карьеру. Где было сложнее – в Советском Союзе или в Америке по части пробиться?

5. Эмиграция или Не стройте иллюзий

Александр Журбин: Конечно, в Америке. Когда я приезжал из Ташкента в Москву или в Ленинград, все-таки это были родные города, с родной культурой, где все говорили по-русски – это крайне важно. Все-таки язык общения – это важнейшая вещь. Все были так или иначе мне знакомы. Я знал Шостаковича. Шостакович меня не знал, но я-то его знал. Или Кабалевского, или Хачатуряна. Это были мои кумиры. Но когда я приезжал в Америку, я даже не знаю, с кем разговаривать, на кого ориентироваться. Конечно, в Америке мне было гораздо сложнее. Я приехал в Америку взрослым человеком, мне было за 40. За 40 – это уже сформировавшийся человек, у которого молодость позади, скажем так. А я в этот момент был уже в России известным композитором, я уже много сделал, у меня были фильмы, была известность в буквальном смысле слова. Я приезжаю в Америку и вдруг выясняется, что там обо мне не то, что никто не знает, но и не хочет знать, я никого не интересую вообще. Я приходил к продюсерам, говорил: вы знаете, я такой известный композитор в России.

Елена Рыковцева: И в самом деле известный.

Александр Журбин: Я не врал. Они говорили: “Да? А что вы написали?”. “Я написал это, это”. “А что вы написали в Америке?”. “Пока ничего”. “Вот вы напишите сначала в Америке, потом приходите”. Как же, мне не дают возможности”. “Ищите возможности”. “Я в Москве такой известный”. “Известный, поезжайте в Москву, кто вас держит?”.

Елена Рыковцева: То есть не засчитывается, тот музыкальный успех не в счет.

Александр Журбин: С этим сталкиваются все, кто приезжает в эмиграцию. Когда приезжают, доктор наук, например, ему говорят: “У вас есть диплом, лицензия?”. “Нету”. “Вот садитесь за парту и учитесь заново”. И все врачи переучиваются, и все юристы переучиваются. И даже математики переучиваются, хотя, казалось бы, математика, а все равно надо – другие термины, другое сознание. И конечно, музыканту тоже нужно. Переучиваться мне было поздно, когда за 40, но я пытался и кое-что все-таки сделал в Америке, но совершенно не на том уровне, как я могу бы это сделать в России.

Елена Рыковцева: Вы сказали очень жесткую вещь для тех, кто вас слышит в этом фильме, что если вам больше, чем 25, даже не надейтесь.

Александр Журбин: Если вы занимаетесь искусством. Вы можете сделать карьеру как компьютерщик, можете водить такси в конце концов. Можете зарабатывать деньги, вы не пропадаете. Америка страна добрая, к эмигрантам очень расположенная, там есть пособия и так далее. Но если вы хотите именно заниматься искусством, например, писать кино или писать романы – там своих полно. Если вы не знаете хорошо язык, вы не сможете вписаться. А язык вы не будете знать все равно, потому что если вам уже 25 лет, вы все равно будете говорить с акцентом, вы будете все равно путать какие-то понятия. Мой сын, если вы позволите.

6. Сын Лёва

Елена Рыковцева: Мне так понравился ваш сын, я сама хотела вас кое-что о нем спросить.

Александр Журбин: Мой сын, его зовут Лев Журбин, там он известен под псевдонимом “Лева”. Он придумал псевдоним латинскими буквами “Ljeva” . Поскольку он играет на “Виоле”, если сделать анаграмму, то получается “Лева”. Действительно он известен, даже в газете упоминают, что Лев Журбин (также известный как “Лева”). Он приехал туда, когда ему было 10-11 лет. Он был мальчиком, который учился здесь в ЦМШ, подавал надежды, хорошо занимался. Но он переехал в Америку вместе с нами. И там тоже ему пришлось непросто, потому что без языка, он поехал в какой-то музыкальный лагерь, там над ним все издевались. А это в Америке очень принято в такой мальчиковой среде: как это не говорит по-английски? А он не говорил, стеснялся., зажался. Были непростые времена, но он все это преодолел. На сегодняшний день, я могу сказать, он делает очень хорошую карьеру.

Елена Рыковцева: А в нем сейчас уже не узнают иностранца?

Александр Журбин: Нет, он же приехал рано. Тут очень важный вопрос приехать вовремя. Потому что если ты приезжаешь до 13-14 лет, то почти гарантировано ты будешь говорить без акцента. Он говорит по-английски, естественно, абсолютно свободно – это его родной язык. Но по-русски он тоже хорошо говорит, он умеет писать по-русски, он читает по-русски. Он, конечно, молодец в том смысле, что он сделал настоящую карьеру как музыкант, он композитор, аранжировщик, дирижер, у него много разных ипостасей. Он, надо сказать, что сумел проникнуть в самые высокие сферы искусства американского. Я назову несколько имен, с кем он сотрудничает – это Френсис Форд Коппола, великий режиссер, это Михаил Барышников, наш соотечественник, живущий давно в Америке. Кстати говоря, я должен похвастаться, что именно я был тем, кто сказал Мише, с которым давно знаком: “Обрати внимание на моего парня”. Он обратил внимание и был от него в восторге. Они потом сотрудничали, он его рекомендовал нескольким своим балетным друзьям. Он сотрудничает с великим виолончелистом Йо-Йо Ма, имя которого известно всему миру. Когда-то был Ростропович, а теперь Йо-Йо Ма, виолончель номер один. Он сотрудничает с такими людьми как знаменитый рэппер Джейзи и его жена, у Левы есть с ними фотографии, он с ними ездит на гастроли.

Елена Рыковцева: Копия ваша, конечно. Это вам должно быть особенно приятно. Вы видите, что копия во всем. Если вернуться в советское прошлое, мы увидели в фильме невероятно смешную историю, связанную с одной вашей песней. А вы можете ее спеть?

Александр Журбин: Песня на стихи Булата Окуджавы из кинофильма “Лес”, режиссер этого фильма был Владимир Мотыль.