Из пукта Ц в пункт А… (О книге стихотворений Татьяны Риздвенко "Стометровка". ГЛАВА II)

А) Ха-хо-хуИ вот предметом стиха становится гладкий бег. Чтобы от напряжения не порвались мышцы, нужно не бежать, а парить. Нужен полет. И еще не мешало бы подружиться с невесомостью. Ничего не есть и не пить. Никаких лишних движений. Нужен только«пылкий смех между локтей и лодыжек,мелкий смех до мурашки в паху.Ха-ха-ха, хо-хо-хо, ху-ху-ху».Чувствуете, спортсмен переходит в другое пространство, время замедляется. Какова там формула света? Не важно, поскольку время замедлилось и его стали стирать ластиком. При этом все остались живы. И это главное. В качестве энергии – разжиженный смех. Думаете, пространство безвоздушное? Вакуум, думаете? Как бы ни так! Здесь властвуют ветра и потехи. И этот, как его, ежик, который из тумана. Смех – это спасение, смех – это симфония, смех – это ежик в тумане.«Я без смеха как кегля пустая», - признается автор. И что делать с таким признанием? Как заразиться таким пониманием жизни, мироздания, труда, преодоления (да-да, преодоления!).Под наркозом лежали? Голова разрывалась от боли? Хирурги вас раздражали? Раздражать может только Хирург на мотоцикле. В остальных случаях они (хирурги) достойны восхищения, даже когда мешают пиво с водкой. Помните, Женю Лукашина? «Сам поломал, сам и починю»,Из ассоциативного рядаАвтор не создает мир, он структурирует пространство вокруг себя. Он нашел код программы, где можно вносить изменения в формулы. Автор напоминает программиста-физика, работающего с ядерным коллайдером. Формулы и цифры падают как дождинки. Автор точечно выхватывает некоторые из них и вносит изменения. Здесь вместо корня в третьей степени нужен интеграл, здесь возьмем производную, всё разделим на четыре и приплюсуем ноль. Что получилось?Б) Нимфа лампочки и фея вольфрамаА получилось, что буквы «ц» и «ч» поменялись местами. А вы что ожидали, будем жить под двойной радугой и каждый день в четыре утра доить корову? Как бы ни так!Корова застряла в нечерноземном «ч» и забористых «ш» и «щ». К тому же в поле зренья появились новые объекты – нимфа лампочки и фея вольфрама.Из ассоциативного рядаСтихи Т.Р. – это обрывки опер. Их нужно петь солисткам с большим декольте и вокалистам с двойным подбородком. Ее стихи органичны в своей какофоничности. Они серьезны до забавности. Это взрослые стихи маленькой девочки, которая уже забыла, что мячик утонул, что до сих пор шатается на досточке бычок. Она оглядывается вокруг, становится на цыпочки, чтобы казаться выше и видеть дальше.И еще, в ее ритмике, слышится звон, который она выбивает чайной ложечкой по граням пустого стакана. И такая чистота в этом. И непосредственность. И нет греха на планете. И все люди добрые, ну, или не все. Как бы то ни было, но пожалеть есть кого и за что. Как пожалеть человечество? Самое простое, - взять на руки, погладить по животику и прочесть молитву. Но для молитвы нужен особый язык. Та языковая среда, которая есть, не совсем подходит, не совсем чиста. И тут опять должны пригодиться навыки программиста-физика. В данном случае изменения нужно вносить в азбуку. Никакого плана здесь нет. Действовать приходится по наитию. Интуитивно.«В середине конца, на запасном пути,куда и идти-то страшно,одному, без фонаря, без собаки».В) Изгой«Вот не хватало морокиотыскивать в долгом списке.Ведь столько прекрасных букв, простых и не очень,разной степени удаленности»…Тот, кто способен на такую работу – не столько смельчак, сколько изгой. Попробуй, ниспровергнуть устои. Попробуй, поменяй буквы, запрети выговаривать звуки. Какой бы силой не обладал автор, или властью, рано или поздно выступит «соль изгнанничества на губах», как в свое время у Фета Афанасия Афанасьевича. Хотя он-то ничего не собирался менять, а только тяжело дышал, и тяжело двигался.Г) Заноза завистиТут нет места аплодисментам, но есть место для дрожи. Как не задрожать, когда вдруг ни с того, ни с сего осознаешь:«Я по чужому думаю, дышу,завишу и пишу».На самом деле не автор бежит эту стометровку, а читатель. Автор вон он – на скамеечке, грызет семечки, или с травинкой в зубах наблюдает за соревнованиями. И это не он, а я, читатель«каждой подлой порою внимаюи посторонний облик принимаю».Такое вот хамелионство. И как с этим жить, когда душою стремишься к совсем другому?«Мне бы остаться, чем я есть,и нестьсебя как вашу честь!»Или даже так.«всё, что в себе чужого обнаружу,и затопчу, у в лужу уроню».Иногда бежишь-бежишь, а куда, зачем – даже не задумываешься. Раздражился донельзя, что приходится строить из себя непонятно кого, что приходится подстраиваться, заискивать. Поднимать высоко голени и размахивать руками, хотя это совершенно не твой стиль, не твоя манера. И уже хочется рубануть с плеча, воскликнуть с достоинством: «С меня достаточно. »И тут мысль - холодным душем.«А, может быть,я так не поступлю.Освоюсь, успокоюсь, попривыкну».

Спокойнее стало? Ой, не знаю.Д) Заразил и перепортилО, эти риздвенковские глаголы! Настоящие «искры из ракет». Только в качестве ракетного топлива – «соевый соус».«Всех заразил, всех перепортил…»А поэт скромен и застенчив. И застенчивость эта сродни «салату из морской капусты». С чего бы это? Все потому, что автор слушает чужие стихи, от которых размякает и пухнет, растворяется будто в соляном растворе.Е) Культ телаСпортсмен должен заботиться о своей спортивной форме – тренироваться, качаться, делать пробежки, а также ходить в баню и в массажный салон. То есть, чтобы добиться результата, нужно истязать свое тело. Процесс рутинный, интимный и, как оказалось, не лишен поэтичности. А потому, когда одежда совлекается, чувствуется, что происходит священнодейство. Человек без одежды, как оказалось – это моллюск бескожурый. Стесняться и млеть – это все-равно, что озираться зеркал. А стыд – на самом деле, великолепие. И еще, привычка к наготе – вырабатывается. Но самое главное – человек при теле состоит.«как пес смышленый при слепом.как переводчик при заезжейзвезде в сиянье золотом».Но, как бы то ни было, человек – это не тело, которое мнут и изучают. Человек – это, может быть, звезда, способная на самопожертвование. И ни слова о душе.Впрочем, можно еще раз посмотреть на себя в зеркало. Лирическая героиня так и делает и видит себя со стороны. Она пытается осмыслить свое тело, точнее, его часть – плечи, которые внушают и несут в себе хрупкость, нежность и аристократическую утонченность. Но и это богатство не гарантирует женского счастья.Такая вот концовка. Услышав ее, остается только присесть от неожиданности, расставить руки в стороны и зазвенеть тоненько колокольчиком, который на губе: «Ку!».Ж) Визитная карточка«Вот стометровку школьницы бегут». … Стихотворение, давшее название сборнику. О чем оно? Мне кажется, обо всем. Вообще, настоящая поэзия – когда сразу обо всем. От частного – к общему, даже всеобщему. Ключ, открывающий этот текст, заключен в словосочетании порывистое загляденье.Автор – наблюдатель по жизни. Даже, можно сказать, созерцатель. Он смотрит, фиксирует, медитирует, единится с природой, ищет гармонию и спокойствие.При этом он не просто смотрит, а заглядывается. Вот автор выхватывает образы школьниц («мелькают груди, плечи и лодыжки»), а вот - жилистый физрук с трепещущим в руке секундомером… Созерцатель наблюдает за ситуацией не извне, он находится внутри картины. Потому и секундомер трепещет, потому и пот школьниц горячий. Здесь не беззаботное смотрение, а настоящее переживание, и даже предвидение неполного финиша и нестрашного суда. И вот расплата за труд, в том числе и недобросовестный:«Внушает гордость твердый жаркий уд!Стыдливо никнет вялый бледный неуд»…З) Душа дыниКак же мне нравятся слова омела и чабрец. Это лучшие слова в «Стометровке». Почему лучшие? Сам не знаю. Вспомнилось, как собирали чабрец на Нижней Крынке. Набрали столько, что хватило до конца зимы травный чай заваривать.Протяжная сладость, пушистый сахар, настой любви и сахарозы – поэт явно готовит изысканное лакомство. Для кого оно? Не иначе, как для Пушкина А.С., хотя автор призывает, не бередить его светлую память.… А читая стихотворение о том, что «черешня – бескрылый угар», захлебываешься слюнками и вспоминаешь дядюшку Скруджа из диснеевского мультсериала «Утиные истории».«Зарываться в нее и бросаться,объедаться, глотать не жуя».Да здравствует, черешня! Да здравствует, царица садов! Ликуют все, поскольку такая обжираловка в июльский день, что не можешь остановиться. Но отрезвление возможно. И отнюдь не от косточки, а от глагола «наплюй».И) МасленицаНастоящесть человека заключается в его вкусности – об этом вам расскажет любой каннибал. Самые гурманские каннибалы получаются из тех, кто любит пересказывать и объяснять стихи. Шутю.Вообще тема про покушать – прелесть как хороша. Я так хочу, чтобы Масленица не кончалась, чтоб она за мною мчалась, за мною вслед! С оладьями, колобками, пирожками и, конечно же, с блинами. При этом блины зовут тебя и катятся навстречу.С большим удовольствием натыкаюсь на глотательность фразы – нам б (!).«Нам б простоятьпробиться, продержатьсяи прожевать, и вытереть уста».Сплошная российская пантагрюэльщина и гагрантюальщина. Языческая радость от обжорства. Веселись, радуйся, объедайся и сам становись блином. Ведь все вокруг – блины! Ты – блин, внутри тебя икра, сметана, пикули… И он блин. Смешно и радостно? Тяжесть в желудке? Еще бы!«Как ели мы друг друга – я и блин…»Мультики с элементом гротеска продолжаются. О смехе ничего не говорится, но все вокруг хохочут. И вдруг отрезвление –«Три дня осталосьдо Великого Поста».К) РеквиемТень предков. Только тень эта горяча и на ее месте цветут цветы.Среди литературных увлечений, греющих именами и творчеством («между Заходером и Сапгиром»), основное место принадлежит деду.«Лежит мой дед в могиле низкойс непоседевшей головой».Возможно, эта могила в душе. Возможно, это реквием, Возможно, это вечная память. И «со святыми упокой» того, кто рожден командиром, прошедшим «укромную финскую» войну и «прославленную вторую». Слез нет, есть светлая грусть и память о человеке:«веселом, грозном, громогласном,большом, великом и ужасном».Всё скромно, без оркестров и поминальных речей. Нет торжественного залпа автоматчиков. Но есть память.Л) РодняВ «Азбуке» все вполне литературно. Поэтические ориентиры, вехи, воспитатели. Вспоминается «Дайте Тютчеву стрекозу…» Осипа Эмильевича. А вот и он – который «ближе мамы». С Пастернаком, кстати, не все так очевидно. Он хотя и присутствует, и, как бы, напрашивается в папы, но родство для Татьяны Риздвенко сомнительное.На букву «Ц» встретится еще одна мама – Цветаева. Вообще, в Серебряном веке«что ни открой, где не копни -все – от знакомцев до родни».Нормальная такая родня.

М) ДТПЛегкое ДТП, когда одна машина поцеловала другую. Начинается буднично и задорно – машины врезались, водители идут разбираться, биты и монтировки с собой не несут. Но чем так пахнет? Откуда этот «запах несбывшейся смерти».«Амбра, пачули, подкисленный металли еще нота неопису-емая -типа су-точных щей»…Забавная разбивка в стихотворении, но как то морозно на душе и непроизвольно подкашиваются ноги. Грустная песня. И, слава Богу, все остались живы. Но ощущение черного ворона над головой осталось.«Хотя мускус несбывшейся смерти тает»…Н) Торт с чертовщинкойНе кушать после шести. Меньше кушать. Вообще не жрать! Ходить голодным. Высчитывать калории. И как долго? До первого торта! И понеслось:«За маму. За папу.За бессмерную душу».Объедаться тортом – это все-равно что жить и радоваться, не сдерживая себя, не ограничивая своей свободы, ощущая себя независимым.«-ам, - за свободу.- ам, - за красоту, как ее вижу.- ам, - за то, что живу как могу».Поэт ерничает, ехидничает. Не исключено, что он сам испек эту вкусность – с розанами, цукатами, слоями и перекатами. И теперь наблюдает – лукавый – как народ объедается.Стихи – это и есть тот самый торт – с начинками и чертовщинками. Поэт – это черт, который готовит такую вкусность. Объедающаяся женщина – это мы с вами, дорогие читатели. По прихоти поэта придется кушать всё, иначе из-за стола не выйдешь.О) Про рыбокТатьяна Риздвенко придумала жанр – стихотворение-эссе, который удачно можно использовать, рассказывая, например, про аквариумных рыбок. Эссе это ведь такой язык, на нем можно общаться даже с водоплавающими. Здесь главное – забота и участие.И тогда можно услышать, как рыбки в аквариуме целуют пленку воздуха, чмокают в ожидание корма через толщу воды. Ну-же, прислушайтесь!Сколько удивительного в мире, также? Да-да, мы прямо обалдели, когда услышали, как лопаются крошечные пузырьки из-за того, что на дом наваливаются звуки города.Вместе с нами удивляется и Татьяна Риздвенко. Она ведь на самом деле не Татьяна, а Лилу из «Пятого элемента» - рыжеволосая, с вечно вопрошающим и добрым взглядом.«- Как Миша? Сережа? Как барбусы, гуппи?Как сомик, не задирает ли он меченосца?».П) Солнце для праздникаЛилу – высшее и прекрасное существо, как и все инопланетяне, все свои дневниковые записи делает в столбик, в виде стихов. Вот она оказалась на всенародном празднике в Москве. Но эта запись не о празднике, а о солнце, которое вывалилось из-за туч, и «залило околоток жалобным светом». Кто из землян сможет так сказать о солнце? Никто, только инопланетянка Лилу – чистая душой. И ей странно, что всенародный праздник в Москве«был нарядней и праздничней,чем другие аналогичные праздникив других городах и весях.А те,как дураки,сидели в полной темноте».А всё почему? Потому что в Москве по небу стреляли, разгоняли тучи. И солнце «выпихнули, дали пинка под зад».Слушайте, а может быть, это не инопланетянка писала, а агент ЦРУ? Чтобы специально нас опорочить – таких правильных и богоугодных.Р) ХанаЯ ем конфеты «Марсианка» и с облегчением думаю о том, что кончилось лето, что, слава Богу, не было дикой жары, как в 2010 году, когда горели торфяники. Как мы тогда выжили в той величественной «катастрофичной красоте»? А ведь мы уже забыли об этом.«Экологической тревогимне вкус покровы холодити пепелит сухие губы,и я уже не сомневаюсь,что мы действительно умрем».И стихотворение «Сентябрь» тоже об умирании.«День убывает,и это хана»…И что таки делать? Сложить на груди ладошки? Дышать дробно и через раз? Поникнуть головой. Но есть надежда, она жива! Да здравствуют, повелители времени, которые«…часы переведут -и хане капут!»Нужно им (повелителям времени) предложить добавить еще один месяц лета. И назвать его в честь поэта Татьяны Риздвенко. Представляете, четвертый месяц лета – риздвенк?Из ассоциативного рядаСмотрел недавно передачу о Высоцком, в которой говорили о противоречивости его личности, о силе таланта. От себя добавлю, кричащей, рычащей силе.У Риздвенко не сила – а слабость, тендитность, хрупкость, хрустальность, - бокала тонкая ножка. Искренность-не искренность - игра в понарошку. Автор как бы вбрасывает слово-образ-мысль и отходит в сторону, смотрит, какой эффект. Как назвать это действо – модернизм? постмодернизм? карикатура с философским содержанием?Поэт ничего не навязывает, не кричит, не рвет на себе рубаху. При этом мир, создаваемый им, необычен, волнует. Ты понимаешь, что это классно. Ты захлебываешься от этой парадоксальности, паранормальности, - где блин и человек едят друг друга и получают удовольствие, где солнце вытекает, как глаз на щеку, где рыбы-семечки целуют пленку воздуха, где уд по физкультуре – жаркий и твердый, на неуд – вялый, бледный и стыдливо никнет.Эта Поэзия не зовет, не взывает, не плачет (Боже, упаси!), не доказывает, не обвиняет. Она (Поэзия) никому ничего не должна, и ей никто не должен.…Чтобы понять ее, нужно вытащить наушники из ушей и вслушаться.С) Прилагательные для зимыНаконец-то прилагательные пошли. Их ведь не было, точнее, они были незаметными. А тут – нате! – «жемчужная розовая зима», к тому же еще и «величественная». Зимняя природа дарит умиленье. Значит, можно рифмовать от избытка чувств. Рифмовка без всяких правил, в своей по-риздвенковски разнузданной манере.Поэт приглядывается, прислушивается к зиме, которая«величественная стоит, как упрекает,овчиной теплою облекает,обдает холодом гигиены,синим стеклом забивает вены».Подумалось, знаете, о чем? Эти стихи кому-то адресованы. Не тому, рожденному «столетие спустя, как отдышу», а семье, друзьям, своим детям. Для них – «красота момента», зимняя сказка, - которой нужно сказать спасибо«за гуд пронзительный, протяжный,за то, что сидишь канцелярский, жесткий,как желтый клей, по краям засохший,а взгляд нездешний, завороженный».Видите, сколько прилагательных? Наверное, Татьяна растаяла совсем от этой зимы. И я таю. Только Белинский, который во мне – носом хлюпает и кашляет.Т) Под воздействием температурыНе в первом сборнике Татьяны Риздвенко замечаю стихи, написанные о болезни, во время болезни. Вообще, находящийся на пике спортивной формы спортсмен легко хватает всякие вирусы. И вот – «высокая температура под мышкой», но поэт продолжает собирать в свою копилку слова в виде всяких штучек. Давайте посмотрим, что удалось собрать - «конфетки, цитатки, стеклянную пуговицу», и – та-дам! – «пятизубую вилку»! Зачем болящему поэту – температурящему, но не выдающему ни волнительного состояния, ни признаков жизни - все это богатство? Просто так.«Вдруг кто-нибудь похвалит:хороший вкус,хороший тон».

У) ЛинзаЧто нравится поэту, что его трогает, заботит? В чем его призвание, как человека? У каждого поэта – оно свое. Если бы Высоцкий жил в эпоху интернета, он в своем статусе «В контакте» мог бы написать: «Я не люблю, когда наполовину»…У Татьяны Риздвенко (ну, не забавно ли, что я ее сравниваю с Владимиром Семеновичем?) все гораздо непонятней, запутанней и деликатней.«Мне всё красиво, каждое уродствово всем задор, изгиб и благородство».Автор благодарен судьбе за то, что есть для него место «не в том строю, где промежуток малый», а в том углу, где «пункт наблюдательный, творительный, падежный».Кроме того, у него есть линза (не иначе как волшебная).«Настрою линзу, тряпочкой протруи диафрагму черную расправлю».Ну, чем не черт Буковский? Впрочем, тот зациклен на себе. У Риздвенко больше альтруизма во взгляде. Хотя определенная толика цинизма присутствует.Вот поэт пафосно выдает одическую строку: «Меня поймут, кто болен и влюблен». И тут же ее фактически зачеркивает: «Хотя мне по фиг это пониманье».Что может быть помехой наблюденьям? Время и вниманье, а также непосредственно взгляд, который становится «тугим, болезненным, набыченным». Но и этот взгляд, точнее, зренья щуп, убывает. И когда-то убудет… Грустно. Одиноко. И темно-темно.Ф) Озеро СпасенияОпять лето 2010 года. Горят торфяники. И нет спасения. Что остается? - уехать, бежать из Москвы, из дома.Озеро Спасения выписано до подробностей, но, тем не менее, оно видится нереальным, как мираж. Оно «цветет и плодоносит копченой рыбой, драгоценной негой, кувшинкой желтой, пеной кружевною, варяжским строгим пепельным песком». Взгляд-видение заблудившегося в пустыне странника.И еще, здесь у озера – необыкновенное ощущение свободы. От всего – от обстоятельств, от дел, от домовых книг. И так приятно «застолбить этот водопой и затаиться, словно мы нигде». Наверное, таким должен быть рай.О реальности вспоминать не хочется, ее нужно просто утопить на дне.Х) Моленье о дожде«Блаженны чистые сердцем яко тии Бога узрят». На службе в Лавре, во время чтения заповедей блаженства, подумалось о наблюдателе Татьяны Ризвенко. Чист ли он сердцем, видит ли он Бога в своих наблюдениях?А как увидеть Господа без молитвы, особенно в жаркое дымное лето, когда «бестелёсому не рады солнцу» и всюду тонкий тихий дым?Что в дыме том?«Хрипит природа, умирая.На небе кончилась вода.Дождя не будет никогда».Как найти в себе силы сказать после этого: «Слава Богу за всё»?

Ц) ШтирлицыГений проницательности отрицает прорицаев. Прорицай звучит, как полицай, то есть с негативом. Гений проницательности презирает прорицаев, которые по форме рук, носа, зада, манере носить шарф и тапочки видят человека насквозь. Как же это неприятно, когда вдруг заявляет кто-то о том, что видит тебя насквозь!Тем не менее, гений наблюдательности на своей волне – он наблюдает и видит, что за ним тоже наблюдают. Но раскрываться нельзя ни в коем случае. Штирлиц. Шерлок Холмс. Анна Чапмен.Ч) Фиксация болиЗачем записывать боль, переживание? Другой старается забыть об этом скорее. Я, например, вообще боюсь врачей. Но Татьяна сильный человек. Она не теряется даже когда болит, не замыкается в себе. Она все видит, все фиксирует.Когда что-то болит, когда доктора, когда вой пожарных сирен в ноге и стыдливость при раздевании до пояса – лирическая героиня чувствует себя не человеком, а существом, скулящим, ноющим, простотакживущим.Кажется, что экстремальные строки рождаются в момент физической боли. Это настоящее мужество – писать стихи, когда тебе реально больно, когда сознание напряжено и повернуто. И в голове только одно – просьба о красном вине.Из ассоциативного рядаДавайте возьмем громадное полотно и попытаемся все стихотворения Т.Р. разместить на нем. Здесь будет доктор, там урок физкультуры у детей, чуть поодаль – пирожковая с тетечками, рядышком варится варенье, чуть левее – блины и масленица, правее – дед-задира. На картине также отведем место под летние торфяные пожары и розовую жемчужную зиму. Все фигурки и предметы маленькие, но тщательно выписаны. Что напоминает? Произведения малых голландцев. Кто из них писал в такой манере? Брейгель Старший? Или все же это неистовый Босх?К ним можно еще приплести наших митьков с их подробными лозунгами-подписями, грязными бородами, тельняшками и дешевым портвейном. Впрочем, митьки из другого ряда.Ш) Пирожки и старушкиА вот картинка московской жизни, написанная малым голландцем – нищим, находящим утешение в таких изображениях.…Старухи, пирожки смуглятся и круглятся, столы, как бледные поганки, лица пирожковые, вазочка с салфеткой. Среди этой простоты, бедняцкости, жирных губ и чавкающих глаз не хватает только девушки с серьгой в ухе. Или она подразумевается?