Образ Санкт-Петербурга в произведениях русских писателей 19-го века.

Исследовательская работа "Образ Санкт-Петербурга в произведениях русских писателей 19-го века" знакомит нас с городом Пушкина, Гоголя, Некрасова, Достоевского.

Скачать:

Предварительный просмотр:

Образ Санкт-Петербурга в произведениях русских писателей XIX века.

учениц 10 «Б» класса

Кравцовой К. и Способовой В.

Преподаватель Лиманская И.А.,

учитель русского языка и литературы

I. Два лика Петербурга в литературе ХIХ века.

1. «Город пышный, город бедный…»

2. «… Он лжет во всякое время…»

3. «Мерещится мне всюду драма!»

4. «Это город полусумасшедших».

Давно стихами говорит Нева,

Страницей Гоголя ложится Невский,

Весь Летний сад – «Онегина» глава,

О Блоке вспоминают Острова,

А по Разъезжей бродит Достоевский…

Санкт-Петербург со времени своего основания играет важную роль в развитии литературы, языка, искусства, науки: он явился центром взаимодействия России с Европой и всем миром, своего рода лабораторией, где русская национальная культура разрабатывала связи и взаимодействия с иноязычными культурами, как российскими, так и зарубежными.

Даже в самом имени города соединились три языка: Санкт (Santa – святой) – слово латинское; Петр (Peter, в голландской или немецкой огласовке от Petros – камень, скала) – слово по происхождению греческое; бург (Burg – замок, крепость) - слово немецкое. Близкие формы имеются во всех романо-германских языках. От этого «триязычного» и, тем не менее, русского названия тянутся нити связей к античному язычеству, к изначальному христианству, к европейскому Возрождению.

Санкт-Петербург как архитектурное единство, культурный, научный, литературный центр сложился в результате содружества творческих талантов России, Италии, Германии, Голландии, Англии, Испании. Город вбирал в себя культуру, религии, быт, языки народов Европы, Азии, Ближнего и Дальнего Востока. Но при этом Санкт-Петербург от самого рождения и доныне остается крупнейшим городом Русского Севера – региона, представляющего собой, по мнению современной науки, целостный памятник русской культуры. Город белых ночей, к которому тяготеют Мурманск, Псков, Новгород, Ярославль, Вологда, Вятка, послужил связующим звеном между северорусской, среднерусской и южнорусской культурами. Петербургская речевая норма стала одной из основ русского литературного языка.

Бесконечное многообразие литературных произведений, так или иначе связанных с Петербургом, создают образ города. Этот образ сложен, многопланов, изменчив. Но в нашем сознании сложились и достаточно устойчивые представления о «ликах» города: о Петербурге первого столетия его жизни, отразившемся в творчестве Кантемира, Тредиаковского, Ломоносова, Радищева; о пушкинском, гоголевском, некрасовском Петербурге; о городе Достоевского, Блока, Ахматовой, Набокова, Мандельштама; о блокадном городе, чью трагедию запечатлели стихи Берггольц, проза Шефнера, Гранина, Адамовича. В этих представлениях соединяется образ города и образы писателей, судьба героя и судьбы поколения, народа, страны.

В сущности, писатели участвовали в создании города вместе с архитекторами, скульпторами, садоводами, каменщиками, вместе со всеми, кто придавал ему неповторимый облик не только ансамблями камня и зелени, оград и воды, но и речью, одеждой, бытом, повседневным поведением. Но и у писателей было особое дело в этом непрерывном процессе градостроительства: их искусство создавало духовный облик города, воздействовавший на всех, кто его строил и в нем жил.

Каковы же они, эти лики Санкт-Петербурга? Как представлены в поэме А.С.Пушкина «Медный всадник», повести Н.В.Гоголя «Невский проспект», лирике Н.А.Некрасова, романе Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание»?

1. Два лика Петербурга в литературе XIX века.

1. «Город пышный, город бедный…»

Пушкин и Петербург… Они неразделимы в той же мере, что Пушкин и Россия. Недаром же сказал А.И.Герцен: «Пушкин – до глубины души русский – русский петербургского периода».

Едва ли есть на земле другой город, который был бы столь же вдохновенно воспет, как Петербург Пушкиным. Открыв для себя и запечатлев в бессмертной поэзии красоту города на Неве, Пушкин одухотворил его, украсил своим гением и стал, таким образом, соучастником того высокохудожественного понятия, которое мы называем «Петербург».

Возвышенный образ Петербурга создан А.С.Пушкиным в «петербургской повести» «Медный всадник». Уже само название произведения выводит образ города на первый план, а символом столицы становится памятник ее основателю.

Поэма состоит из вступления и двух частей. В начале вступления лаконично изображен Петр в тот исторический момент, когда он, отвоевав устье Невы и побережье Финского залива, решает основать здесь город. Описание Петербурга дается как сжатая до одной картины история быстрого роста города и превращения его в величественную и прекрасную столицу могучей русской державы:

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Восхищение красотой города чувствуется в описании Петербурга. Скрытый лиризм сказывается в олицетворениях (город «вознесся горделиво» над Невой, «одетою в гранит»).

Сдерживаемый до сих пор восторг находит себе полный выход в пафосе последней части вступления:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит…

Это – высокая лирика, где чистое чувство любви к городу и эстетический восторг, вызываемый его красотой, неотделимы от патриотической гордости поэта.

Пафос вступления поднимается все выше и, наконец, достигает своей кульминации в заключительном восклицании:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия…

Петербург – это не только прекрасный город, но и выражение могущества, величия России.

Историю и современность поэт объясняет, создавая емкую символическую картину Петербурга. «Град Петров» - это не только историческая сцена, на которой развертываются и подлинные, и вымышленные события. Петербург – символ петровской эпохи, «петербургского» периода русской истории. Город в поэме Пушкина многолик: это и «памятник» его основателю, и «монумент» всей петровской эпохе, и обычный город, терпящий бедствие и занятый повседневной суетой. Наводнение и судьба главного героя Евгения – только часть петербургской истории, один из многочисленных сюжетов, подсказанных жизнью города.

«В развитии сюжета и обрисовке Евгения рельефно выступает идея, которая не раз воплощалась Пушкиным в его произведениях, - нет России единой, а есть Россия верхов и Россия низов. Есть два Петербурга. В одном из ранних стихотворений о столице это – «город пышный» и «город бедный», город, чей восхищает «стройный вид», но где царит «дух неволи».

В сознании Евгения Петербург не существует как «полнощных стран краса и диво»: он не замечает величия гранитных берегов Невы, прелести узора чугунных оград, стройных громад дворцов и башен. Эти эстетические оценки связаны с совершенно чуждым Евгению миром представлений, с иной жизнью города, который летом приносит наслаждение темно-зелеными садами, прозрачным сумраком белых ночей, где зимой

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз,

И блеск, и шум, и говор балов,

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой.

Сознание Евгения отягощено кругом представлений, которые Пушкин тщательно отбирает: Петербург окраин, ветхий домик Параши с некрашеным забором и одинокой ивой. Евгений погибает в этом Петербурге, на одиноком, пустынном острове, таком же пустынном и унылом, каким было место, где когда-то Петр стоял, полный «великих дум» (Б.Мейлах).

Петербург полон резких конфликтов, неразрешимых противоречий. И это чувствуется уже во вступлении. Пушкин подчеркивает двойственность Петербурга: он «вознесся пышно, горделиво», но «из тьмы лесов, из топи блат». Это город-колосс, под которым болотная топь. Задуманный Петром как просторное место для грядущего «пира», он тесен: по берегам Невы «громады стройные теснятся». Петербург – «военная столица», но таким его делают парады и гром пушечных салютов. Это «твердыня», которую никто не штурмует, а Марсовы поля – поля воинской славы – «потешные».

Вступление – панегирик Петербургу государственному, парадному. Но чем больше поэт говорит о парадной красоте города, тем больше создается впечатление, что он какой-то неподвижный, призрачный. «Корабли толпой» «к богатым пристаням стремятся», но людей на улицах нет. Поэт видит «спящие громады пустынных улиц». Сам воздух города – «неподвижный». «Бег санок вдоль Невы широкой», «и блеск, и шум, и говор балов», «шипенье пенистых бокалов» - все красиво, звучно, но лиц жителей города не видно. В гордом облике «младшей» столицы скрывается что-то тревожное. Пять раз во вступлении повторяется слово «люблю». Это признание в любви к Петербургу, но произносится оно как заклинание, понуждение любить. Кажется, что поэт всеми силами старается полюбить прекрасный город, вызывающий в нем противоречивые, тревожные чувства. Тревога звучит в пожелании «граду Петра»:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия.

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия…

Красота города-твердыни не вечна: он стоит прочно, но может быть разрушен стихией. В самом сравнении города с Россией – двойственный смысл: здесь и признание неколебимости России, и ощущение зыбкости города. Впервые появляется образ не укрощенной до конца водной стихии: она представляется могучим живым существом. Стихия побеждена, но не «умирилась». «Волны финские», оказывается, не забыли «вражду и плен старинный свой». Город, основанный «назло надменному соседу», сам может быть потревожен «тщетной злобою» стихии.

Уже во вступлении намечен главный принцип изображения города, реализованный в двух частях «петербургской повести», - контраст. В первой части образ Петербурга меняется, с него словно спадает мифологическая позолота. Исчезают «золотые небеса», их сменяют «мгла ненастной ночи» и «бледный день». Это уже не пышный «юный град», «полнощных стран краса и диво», а «омраченный Петроград». Он во власти «осеннего хлада», воющего ветра, «сердитого» дождя. Город превращается в крепость, осажденную Невой. Нева – тоже часть города. В ней таилась злая энергия, которую освобождает «буйная дурь» финских волн. Нева, прекращая свое «державное течение» в гранитных берегах, вырывается на волю и разрушает «строгий, стройный вид» Петербург. Словно сам город берет себя приступом, разрывая свое чрево. Обнажается все, что было скрыто за фасадом «града Петра» во вступлении, как недостойное одических восторгов:

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревны, кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бедной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам!

Народ появляется на улицах, «теснится кучами» на берегах Невы, на балкон Зимнего дворца выходит царь, Евгений со страхом смотрит на бушующие волны, тревожась о Параше. Город преобразился, наполнился людьми, перестав быть только городом-музеем. Вся первая часть – картина народного бедствия. Осажден Петербург чиновников, лавочников, нищих обитателей хижин. Нет покоя и мертвым. Впервые появляется фигура «кумира на бронзовом коне». Живой царь бессилен противостоять «божией стихии». В отличие от невозмутимого «кумира», он «печален», «смутен». Однако наивно видеть в этом только беспомощность перед стихией, скорее это «нежелание помочь тысячам погибавших в волнах и оставшихся без крова. Для тех, кто вершил судьбы людей, основной заботой было представить все, что произошло, не как народное бедствие с ужасающими последствиями, а как происшествие, не выходящее из круга природных событий и естественных катастроф» (Б.Мейлах).

В третьей части показан Петербург после наводнения. Но городские противоречия не только не сняты, но еще более усилены. Умиротворение и покой таят в себе угрозу, возможность нового конфликта со стихией («Но торжеством победы полны, / еще кипели злобно волны, / Как бы под ними тлел огонь»). Петербургская окраина, куда устремился Евгений, напоминает «поле боевое» - «вид ужасный», зато на следующее утро «в порядок прежний все вошло». Город вновь стал холодным и равнодушным к человеку. Это город чиновников, расчетливых торговцев, «злых детей», бросающих камни в безумного Евгения, кучеров, стегающих его плетьми. Но это по-прежнему «державный» город – над ним парит «кумир на бронзовом коне», воплощающий государство, неподвижное, тяжелое, давящее, пришедшее в противоречие с неукрощенной стихией и безжалостно сгубившее обездоленного Евгения.

Этот безвестно сгинувший на пустынном острове несчастный безумец, осмелившийся восстать против гениального в замысле реформаторского дела Петра, но осуществленного средствами варварского принуждения, чудесным образом оживет в русской литературе в облике Башмачкина, Поприщина, Голядкина… А парадный образ Петербурга приобретет иные черты. Стройная гармония дворцов и башен, широко распахнутые просторы площадей, державное течение Невы – все это преобразится «в стесненное скопище пыльных закоулков и мрачных дворов, безликих доходных домов, жалких чердаков и подвалов, где одна за другой происходят тяжелейшие человеческие драмы» (В.Орлов).

Да и у самого Пушкина этот новый аспект изображения и истолкования Петербурга проступил уже достаточно отчетливо.

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит –

Все же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

По обычной жанровой классификации – это альбомное стихотворение, «мадригал», посвященный А. Олениной. Но здесь дана изумительно глубокая и тонкая характеристика Петербурга, аристократического города, хотя и прекрасного своей «стройностью», но олицетворяющего контраст богатства и нищеты.

Да, панорамное изображение города исполнено торжественности, праздничности, горделивости. Пушкин любуется им словно издали, избегая уличных сцен. Однако величественная красота Петербурга не заслоняет в поэме и ту его сторону, которая так беспощадно будет раскрыта позже в поэзии Некрасова: нищету, бесправие народа, руками которого был создан этот великолепный город.

2. «…Он лжет во всякое время, этот Невский проспект…»

Тема Петербурга, наметившаяся в произведениях Пушкина, была расширена и углублена Гоголем.

Образ северной столицы впервые возник в творчестве Гоголя еще в повести «Ночь перед Рождеством». Панорама Петербурга, увиденная глазами кузнеца Вакулы, отличается выразительностью и поэтичностью.

Однако самого писателя город все чаще поражал картинами глубоких общественных противоречий и трагических социальных контрастов. За внешним блеском столицы автор все отчетливее различал бездушие и хищническую бесчеловечность города-спрута, губящего живые души маленьких, бедных людей, обитателей чердаков и подвалов. И вот столица представилась Гоголю уже не стройной, строгой громадой, а кучей «набросанных один на другой домов, гремящих улиц, кипящей меркантильности, этой безобразной кучей мод, нарядов, чиновников, диких северных ночей, блеску и низкой бесцветности». Именно такой Петербург и стал главным героем петербургских повестей Гоголя, открывает которые «Невский проспект». Недаром В.Г. Белинский писал: «Такие пьесы, как «Невский проспект»… могли быть написаны не только человеком с огромным талантом и гениальным взглядом на вещи, но и человеком, который при этом знает Петербург не понаслышке».

Наблюдая за образом жизни обитателей Петербурга, Гоголь в статье «Москва и Петербург», написанной в период создания петербургских повестей, отмечал, что население столицы состоит из различных социальных кругов, «не слитых между собою». В Петербурге «аристократы, служащие, чиновники, ремесленники… купцы – все составляют совершенно отдельные круги…». Жизнь этих различных петербургских кругов и стала главным предметом изображения в «Невском проспекте» Гоголя.

И хотя начинается повесть прославлением «всеобщей коммуникации Петербурга» («Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта улица – красавица нашей столицы!»), но улица как раз и отсутствует в описании Гоголя. Невский проспект привлекает его как «место, где показываются люди», где встречаются обитатели столицы, принадлежащие к разным социальным кругам.

Рано утром, «когда весь Петербург пахнет горячими, только что выпеченными хлебами и наполнен старухами в изодранных платьях и салопах, совершающими свои наезды на церковь и на сострадательных прохожих… проспект пуст: плотные содержатели магазинов и их коми еще спят в своих голландских рубашках или мылят свою благородную щеку и пьют кофий; нищие собираются у дверей кондитерских, где сонный ганимед, летавший вчера как муха с шоколадом, вылезает с метлой в руке, без галстука, и швыряет им черствые пироги и объедки. По улицам плетется нужный народ: иногда переходят ее русские мужики, спешащие на работу… В это время обыкновенно неприлично ходить дамам, потому что русский народ любит изъясняться такими резкими выражениями, каких они, верно, не услышат даже в театре. Иногда сонный чиновник проплетется с портфелем под мышкою, если через Невский проспект лежит ему дорога в департамент. Можно сказать решительно, что в это время, то есть до двенадцати часов, Невский проспект не составляет ни для кого цели, он служит только средством: он постепенно наполняется лицами, имеющими свои занятия, свои заботы, свои досады, но вовсе не думающими о нем… В это время что бы вы на себя ни надели, хотя бы даже вместо шляпы картуз был у вас на голове, хотя бы воротнички слишком далеко высунулись из вашего галстука, - никто этого не заметит.

В двенадцать часов на Невский проспект делают набеги гувернеры всех наций со своими питомцами в батистовых воротничках… в это время Невский проспект – педагогический Невский проспект.

Но чем ближе к двум часам, тем уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они, наконец, вытесняются нежными их родителями… Мало-помалу присоединяются к их обществу все, окончившие довольно важные домашние занятия, как-то; поговорившие со своим доктором о погоде и о небольшом прыщике, вскочившем на носу, узнавшие о здоровье лошадей и детей своих, впрочем… прочитавшие афишу и важную статью в газетах о приезжающих и отъезжающих, наконец, выпивших чашку кофе и чаю; к ним присоединяются и те, которых завидная судьба наделила благословенным званием чиновников по особенным поручениям. К ним присоединяются и те, которые служат в иностранной коллегии… В это благословенное время от двух до трех часов пополудни, которое может назваться движущеюся столицею Невского проспекта, происходит главная выставка всех лучших произведений человека…

В три часа - новая перемена. На Невском проспекте вдруг настает весна: он покрывается весь чиновниками в зеленых мундирах…

С четырех часов Невский проспект пуст, и вряд ли вы встретите на нем хоть одного чиновника. Какая-нибудь швея из магазина перебежит через Невский проспект с коробкою в руках, какая-нибудь жалкая добыча человеколюбивого повытчика, пущенная по миру во фризовой шинели, какой-нибудь заезжий чудак, которому все часы равны…

Но как только сумерки упадут на домы и улицы… тогда Невский проспект опять оживает… настает то таинственное время, когда лампы дают всему какой-то заманчивый, чудесный свет… В это время чувствуется какая-то цель или, лучше, что-то похожее на цель, что-то чрезвычайно безотчетное…»

Описывая движущуюся толпу, Гоголь прибегает к сатирическому приему, который был применен им в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». На Невском ежедневно «происходит главная выставка всех лучших произведений человека». «Один показывает щегольской сюртук с лучшим бобром, другой – прекрасный греческий нос, третий несет превосходные бакенбарды, четвертая – пару хорошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый - перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая – ножку в очаровательном башмачке, седьмой - галстук, возбуждающий удивление, осьмой – усы, повергающие в изумление…»

На Невском проспекте ценится не человек, не его достоинства – ценятся перстни, сюртуки, башмаки, то есть вещи, по которым определяется положение его в обществе, – вот смысл выставки «лучших произведений человека». В этой пестрой толпе все призрачно, все ложно, обманчиво и продажно. За прекрасными усами, бакенбардами, греческими носами прячется ничтожество и пошлость. В модных сюртуках, блестящих мундирах, в тысячах фасонов шляп, платьев, платков выставляются на обозрение читателя дворянская спесь, чванство и тупость. Здесь нет подлинной жизни, настоящей красоты.

Потому и оборвалась трагически жизнь молодого художника Пискарева, что он ложную красоту принял за подлинную. Красавица с Невского проспекта, неземное создание, оказалась продажной женщиной. Мечта о прекрасном столкнулась с реальной жизнью, с повседневной пошлостью. «Боже, что за жизнь наша! Вечный раздор мечты с существенностью!» - восклицает художник. Пискарев не вынес этого раздора, он погиб.

Жизнеспособными в Петербурге оказываются такие, как поручик Пирогов, олицетворение посредственности и пошлости. Немцы-ремесленники высекли его за волокитство. Высекли офицера русской армии! А что же он? Вначале негодовал, потом зашел в кондитерскую, «съел два слоеных пирожка», почитал «Северную пчелу», прогулялся по Невскому, успокоился и отправился к знакомому. «Там с удовольствием провел вечер и так отличился в мазурке, что привел в восторг не только дам, но даже и кавалеров». Вот она, гоголевская сатира! Вот чего стоит осанка офицера!

Да, «странно играет нами судьба, странные происшествия случаются на Невском проспекте!». Эти слова не раз повторяются в повести, доказывая, что Невский проспект и сказка Невского проспекта, которая оказывается грубой реальностью, соединяет несоединимых – поручика Пирогова и художника Пискарева. «..Это две полярные стороны одной и той же жизни, - пишет В.Г.Белинский в статье «О русской повести и повестях г.Гоголя», - это высокое и смешное обок друг другу». Это странный мир Гоголя, в котором причудливо «…сплавлены воедино реальность и фантастика, самое обыденное с самым необыкновенным. Все в этом ни на что не похожем мире предельно контрастно во внезапных переходах от комического к трагическому, от высокого к вульгарному. Все преувеличено, все стремительно рвется через край. Кареты в городе исчисляются «мириадами», и они валятся с мостов прямо в реку. Обычная городская площадь разрастается до размеров бескрайней пустыни… « И сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде».( В.Орлов).

Таков Невский проспект – эта «всеобщая коммуникация», с которой Гоголь пытается сорвать обманчивый покров, наброшенный на безнадежную действительность. Писатель высказывает свою ненависть к парадной витрине империи Николая I с ее продажностью и равнодушием ко всему истинно прекрасному. Этот гневный авторский монолог подготовлен всем предшествующим рассказом, каждым эпизодом повести. Петербург у Гоголя предстает городом двойственным. Писатель подчеркивает противоречие между его видимостью и сущностью, восклицая: «О, не верьте этому Невскому проспекту. Он лжет во всякое время…» оисходит главная выставка всех лучших произведений человека"ичем"был применен им в "лях. цких сюртуках гуляющим целою толпою и