"Он так боялся фальши": Петр Фоменко в воспоминаниях своих учеников

13 июля исполняется 85 лет со дня рождения режиссера и педагога Петра Фоменко. Зрители называли его "мастером театрального хулиганства", а близкие очень просто – Фомой. Сам он не любил излишнего внимания. "Публичность очень соблазнительной бывает. Во второй половине жизни мне удавалось ее избегать. А в первой – не было опасности", – говорил режиссер.

Редакция m24.ru пообщалась с актерами "Мастерской Петра Фоменко". Евгений Цыганов, Полина Агуреева, Ирина Горбачева и Вера Строкова вспомнили, каким был их мастер.

В 1980-х начал преподавать в ГИТИСе. На студенческие спектакли учеников Фоменко рвалась вся театральная Москва. Тогда появились первые "фоменки". А из выпускников курса была создана "Мастерская Петра Фоменко" – один из лучших театров России.

Евгений Цыганов

Фото: Лариса Герасимчук

О свободе и поколении шестидесятников

У Петра Наумовича было слово – "малокровие". Слово было ругательное. Я помню, он приходил на репетицию, присаживался, и было ощущение, что он себя неважно чувствует. А уже через 20 минут он лез на подоконник, карабкался по какому-то канату, раскачивался на стуле прямо на столе, и все вокруг его пытались ловить, чтобы он оттуда не навернулся.

Фоменко принадлежал к такой породе людей, которых сейчас встретить уже сложно. Он же был из поколения шестидесятников. Они страшно зажигали. Для них странность, неправильность были своеобразным шиком. Наверное, это какое-то невыносимое желание свободы.

О "Бесприданнице" и сложных ролях

Он позволял себе делать спектакли, нацеленные не на результат, а на процесс. Он понимал, что в процессе работы артист должен как-то вырасти. Я играю Карандышева в "Бесприданнице" больше 10 лет и понимаю, что есть какие-то вещи, до которых я все еще не дотягиваю. Как у вокалистов есть ноты, которые им очень сложно, почти невозможно взять. Фоменко осознанно давал артистам роли, которые им будет непросто сыграть.

О мнении первокурсника

Не всегда было понятно, играет Петр Наумович или действительно так себя ощущает. Вот, например, он появлялся в коридоре ГИТИСа, с прищуром рассматривал всех, кто попадался у него на пути, а потом мог подойти и спросить "Ты "Чичикова" смотрел?" Это был его новый спектакль. Я говорю: "Да, конечно, смотрел". А он: "Ну и как?" И я так тогда растерялся. Я, 18-летний первокурсник, который не сделал еще ни одной работы, должен высказаться по поводу спектакля своего мастера. Но самое удивительное, что ему было действительно интересно, что я думал про его работу. В этом не было ни позы, ни провокации.

Я никогда не слышал от Петра Наумовича откровенного мата, он до такого при всей своей эмоциональности не опускался. Я не то чтобы какой-то ярый противник мата, просто Фоменко любой оборот мог до такой степени вывернуть и так его поэтизировать, что получалось в сто раз точнее.

О препятствиях на сцене

Когда у нас что-то шло наперекосяк, у него это вызвало настоящий восторг. Он говорил: "Полюбите препятствия на сцене".

На фразу "У меня тут находка" он отвечал: "Давайте все находки – в бюро находок". Потому что все, что придумано заранее, часто на сцене не работает.

Мне казалось всю жизнь, что я не люблю учиться. Я умничал с детства, думал, что я и так все знаю лучше других. Так получилось, что жизнь подарила мне настоящего мастера и учителя. И я благодарен судьбе за это. Но сам Петр Наумович говорил: "Кто чей учитель, а кто чей ученик – покажет время".

Вера Строкова

Фото: Анна Абрамова

О бабушкином характере

На вступительных я так волновалась, что после прочтения каждого стихотворения или прозы мне нужно было немного походить. И Петр Наумович спрашивал: "А куда это она все время ходит?"

По характеру, да и по возрасту, он был очень похож на мою бабушку, с которой мы были близки. Она тоже человек военного времени, москвичка. И у них в характере было что-то общее, какая-то брызжущая энергия. Сразу видно, когда человек очень много пережил. В нем была стойкость, чувство юмора, бодрость и мудрость.

О шампанском и визитке

Он говорил: "Вера, от вас исходит ощущение света и болезни".

После спектакля "Арденский лес" на день рождения Петр Наумович подарил мне бутылку шампанского и визитную карточку. На обратной стороне было написано: "Когда уйдешь ты, я тебя убью-убью-убью. А почему? Да потому что надо-надо-надо еще побыть". Это переделанные стихи из моей роли.

Он нанес мне психологическую травму. Это шутка, конечно. Но он всегда повторял, что нужно обязательно во всем сомневаться. Ты абсолютно уверен, ты дошел до стопроцентной степени уверенности… И в этот самый момент начни во всем сомневаться.

Нельзя было опаздывать, уходить с репетиций, есть на репетициях, хотеть пить или спать. Нельзя было, но все это делали.

О кетчупе на спине

Он шикарно одевался, носил красивые кашне и вельветовые рубашки. Но в то же время – сажал пятна, прожигал эти красивые рубашки сигаретами, а на очках у него висел кусочек оторванного скотча.

Как-то в буфете он так сильно тряс кетчупом, что попал себе на спину. Так, что у него кетчуп этот был на спине. И, думаю, он об этом знал. Он во все это играл, ему тоже это было весело.

Ирина Горбачева

Фото: Лариса Герасимчук

О самолюбовании на сцене

Как-то я позволила себе немного лишнего: показывала отрывок из пьесы "Двое на качелях" и с некой сатирой отнеслась к слову "хотя". Я его выделила, по тексту этого делать было не нужно, так что мое "хотя" прозвучало как издевательство. До сих пор не понимаю, как это пришло мне в голову. После спектакля был разбор. Я не помню, что именно говорил Петр Наумович, но разобрал он меня буквально по косточкам. Я просто не могла пошевелиться, мне было так стыдно, я никому не могла смотреть в глаза, а вечером пришла домой и разрыдалась.

Он открыто меня не ругал, но говорил о тенденциях, которыми я могу страдать. В основном, это было связано с самолюбованием на сцене. Через несколько дней после злополучного разбора ко мне подходит Петр Наумович и говорит: "Ирин, а вообще мне понравилось, как вы себя бросали в этой работе. Думаю, стоит продолжить".

Можно сказать, Петр Наумович меня обнулил: все мои представления о профессии актера, о себе, о театре. И это было действительно необходимо.

О поездке в Париж

Мы с моим тогда будущим мужей Гришей решили поехать к друзьям в Париж на Новый год: ни он, ни я там еще не были. Билеты купили на 27 декабря. А в театре в это время мы выпускали "Театральный роман", и было непонятно, до какого числа мы репетируем: до 26 или до 28 декабря. В любом случае, мне нужно было отпроситься у Петра Наумовича.

Было так страшно, что я этот разговор все время откладывала, и вот уже 26 декабря, я к нему осторожно подхожу, объясняю ситуацию и зачем-то вру про то, что мы едем всего на пять дней – на деле выходило больше. И тут он начинает считать и, дойдя до 31-го продолжает: "Потом первое, второе, третье…" И без паузы: "Ира, первым делом на кладбище, потом Елисейские поля, а если пойдете в "Комеди Франсез" скажите, что от меня…"

Он часто звонил по телефону: я сначала боялась брать трубку, а потом боялась перезвонить. Почему-то по телефону он всегда говорил мне: "Ирина, вы не уходите из театра, потерпите, бывают разные времена".

О спешке и парадоксах Фоменко

Петра Наумовича любили, уважали, почитали, боялись. Возможно, это странно прозвучит, но он был как пророк: мог видеть то, что остальные не видели. Я не про предсказания говорю, а про какое-то очень тонкое восприятие других людей.

Он несколько раз говорил мне: "Ира, не спешите". Причем речь идет не только про театр, но и вообще про жизнь – я всегда тороплюсь и чаще всего из-за этого проигрываю. Моя горячность мне мешает и в жизни, и в театре.

Рассмешить его могло что угодно, любой парадокс, причем он видел его там, где его не видели другие люди. Вот он смеялся, а ты толком и не понимал, над чем. Возможно, он просто что-то услышал в интонации.

Он много с нами разговаривал о жизни в целом, о профессии. На последнем сборе труппы он сказал: "Нас стало так много, что одной любви уже недостаточно, нужно терпение".

Полина Агуреева

Фото: Лариса Герасимчук

О Моцарте и фальши

"Большой человек". Это первое, что я подумала, когда увидела Петра Наумовича. В нем сразу чувствовалась личность, это очень объемное ощущение. Я обратила внимание на его глаза – очень пронзительный взгляд. Я тогда сразу поняла: хочу учиться только у этого человека.

Фоменко обращал внимание не только на то, как ты играешь, поешь или танцуешь, он пытался разглядеть человека. Я, как все актеры, поступала сразу в несколько театральных училищ. Петр Наумович был единственным, кто спрашивал, что ты читаешь, какие ты любишь фильмы, какую музыку слушаешь.

У Петра Наумовича была патологический страх фальши. Патологический, я не преувеличиваю. Когда он меня спросил: "Какую музыку ты любишь слушать?", я ответила: "Моцарта". Он сморщился сразу, потому что не поверил, что это искренне, подумал, что я это сказала, чтобы понравиться. Смешно, но мы действительно в машине слушали моцартовскую 25-ю симфонию, когда папа вез меня на это прослушивание.

О человеке с адом внутри

С ним всегда можно было находиться в диалоге. Он мог внимательно просмотреть всю сцену, не сделать ни одного замечания, но в конце заключить: "А теперь можно то же самое, только по-настоящему?"

Мы с ним спорили, могли что-то свое предложить. Для меня это безумно важно. Однажды на репетиции в пылу спора Петр Наумович сказал: "Я вас ненавижу, но вы правы!" Вот чего мне сейчас не хватает, так это диалогов с Петром Наумовичем.

В нем было столько парадоксальности. Я всегда говорю, что он был человеком с адом внутри: ему с самим собой было очень сложно. И строить отношения с ним было тоже непросто. Но за этой сложностью всегда была глубина, неприятие фальши, мучительный поиск сути вещей. И это навсегда притягивало к нему.

Он как-то рассказывал, что у него во МХАТе был педагог, который заходил в аудиторию, закрывал дверь, чтобы никто не слышал, и говорил: "Давайте поинтонируем". В театре это считается дурным тоном – интонирование. А Петр Наумович всегда говорил, что интонация – это бог театра. Он очень четко выстраивал интонации, для него были важны музыка и тон роли.

О коротком разговоре на повышенных тонах

У нас были с ним неровные отношения. Я всегда шучу, что это была "романная форма отношений".

В институте он мне сделал замечание, которое я всю жизнь вспоминаю: "Не натрите, Полина, себе мозоли о свою чувственность".

Только один раз в жизни Петр Наумович повысил на меня голос. У меня был сложный период в жизни, я как-то замкнулась в себе, и из-за этого на репетиции не получалось услышать его. И в какой-то момент он резко сказал: "Да "Что с тобой происходит?!" У меня потекли слезы, и жесткость Петра Наумовича мгновенно испарилась: он умел чувствовать боль другого человека, и становился от этого каким-то беззащитным.

Петр Наумович очень дорогой для меня человек. Учитель, рядом с которым можно было расти. Он говорил: "Не важно, как идти, от внутреннего внешнему или от внешнего к внутреннему. Главное – идти".