ФЕЛИКС ЧЕЧИК. «Век мелочен и суматошен…» Стихи

моего языка –вырву с корнем, сердешного,и не дрогнет рука.Чтобы больше не связывал –нету связи прочней –с пожелтевшими вязамипо-над речкой моей.

И я, дыханье затая,

смотрю, как не спеша, из блюдца

пьёт чай прабабушка моя.

А за окном капель и Песах,

и долгожданная маца,

и смерть – существенный довесок

к любви, которой нет конца.

А в доме – идиш, идиш, идиш,

а в детской – хохот и возня,

и, если всмотришься – увидишь

в трёхлетнем мальчике меня.

Я слышу колокольный звон:

трёх бесконечных революций

и трёх незавершённых войн.

Век мелочен и суматошен

и синим пламенем горит,

но прошлое на «маме лошен»

со мной о вечном говорит.

Виночерпий, – твоя оскудела рука?

Налилась после ночи свинцом?

Для того ли вернулся издалека

блудный сын, – чтоб не выпить с отцом?

Наливай! Не жалей! Остывает еда,

и незваные гости ушли,

и такая вокруг тишина, немота,

только слышно вращенье Земли.

Наливай, – пусть они посидят, помолчат,

а потом “Журавли” запоют

и, напившись, забудут дорогу назад,

и навечно останутся тут.

Стол накрыт на двоих, – остальные не в счет,

невзирая на ангельский чин…

И течет по усам – и ни капельки в рот,

как у всех настоящих мужчин.

это как если бы я возвратился

в лето и в зной олимпийского пинска

горе сыновье и в небе медведь

снова и снова смотреть и реветь

хвойные запахи памяти оной

без потолка и в отсутствие стен

это высоцкий в москве раскаленной

или потом на таити дассен

это как если бы «не было-было»

родина песнями сердце вспоила

чтоб устанавливать с мылом и без

чудо-рекорды июльских небес

это… а рядом во гробе хрустальном

или в дубовом не все ли равно

папа вдруг ставший из близкого дальним

светом автобусным и не темно

И не вступая в переписку,

ответа не надеясь ждать,

испытывая нежность к Пинску,

как к сыну брошенная мать,

я вдоль по Пине, инородец,

как вдоль по Питерской, плыву.

И я плюю в ее колодец,

и жадно из колодца пью.

Покачиваясь на волнах,

лежу, закрыв глаза;

исчезло всё, включая страх,

Исчезло абсолютно всё:

любовь, тоска, земля, –

есть только море и Басё,

который рифмы для.

Ни от мира сего,

ни от мира другого

я не жду ничего,

кроме точного слова.

Из варягов да в греки.

и закрылся навеки.

Протоку бреднем профильтрую,

опенку поклонюсь в лесу

и в городе проголосую

за докторскую колбасу.

В протоке щука нерестится,

опенок вырос до небес.

Но кем-то вырвана страница,

увы, на самом интерес

Что я знаю про время?

Не дави на слезу.

Август. Варит варенье

мама в медном тазу.

После вымоет раму

по слогам в букваре.

А я в пенках застряну,

что комар в янтаре.

Это станция юннатов,Это кролики и белки,Мальчики, ругаясь матом,Девочкам ломали целки.Девочки на них в обиде,мальчики рыдают пьяно;Пети, Васи, Коли, Витине вернутся из Афгана. Девочки давно простили.Мальчики простят едва ли.Это вам не тили-тили.Это вам не трали-вали.

НА ВОКЗАЛЕ На вокзале – тухло, скучно:хочешь – пей, а хочешь – спи;металлическая кружка,как собака на цепи.

Я не сплю – я байки баю,время за ухом чешу,и на поезд опоздаю,и с кассиршей согрешу.

У кассирши сын в продлёнке,муж с утра объелся груш;голос тонкий, голос звонкийи пьянящий, будто пунш.

У меня в кармане трёшкаи уверенность, что неоцарапает серёжкав виде сердца душу мне.

Засыпаю… Хоть из пушки…За окном мелькает лес.Капли крови на подушкевместо штампа МПС.

Редкая птица – до середины,

а воробьи – до конца.

На берегу Припяти-Пины

выпьют с дорожки винца.

Выпьют, и редкую птицу помянут,

за выпендрёжность простят,

и рассусоливать долго не станут –

просто домой улетят.

Разбежался… А если рискнуть?

Разбежался и прыгнул! Отныне

мне чужбинное небо по грудь

навсегда растворённое в Пине.

По пустынному небу бреду,

облака раздвигаю руками

и шепчу имя Бога в бреду,

как шептала Марина на Каме.

Я исчез, растворился

и не стало меня:

речка в зёрнышке риса,

лёд в объятьях огня.

Речь в безмолвном потоке,

темнота в тишине…

И все люди в итоге

растворились во мне.

Подтверди бесшабашность свою,

по возможности честно и быстро,

и у бездны постой на краю

с элегантностью эквилибриста.

Руки в стороны – смейся и пой,

и звучи, как “парижская нота”,

чтоб потом навсегда с головой

погрузиться в родное болото.

через много-много лет

пролежала четверть века

за подкладкой пиджака

и убила человека

Полыхают осины – синим,

белым пламенем – тополя.

Сушь вторую неделю. С сыном

на Полесье приехал я.

Дым отечества. Смех и слёзы.

Малой родины мумиё.

Сын плюёт на мои неврозы

и тем более – на неё.

Мальчик шпрехает на иврите,

я не шпрехаю – я молчу, –

фаршированной щукой в Припяти

запоздало икру мечу.

Ближе к осени – ниже небо.

Птицы глуше. Темней вода.

И горят капитана Немо

Поживу-ка растением я,

без любви, как без солнечной влаги:

лебедой посреди пустыря,

резедой в безымянном овраге.

И, завидуя тайно хвощу,

повилике, крапиве, пырею,

я на волю любовь отпущу,

и, конечно, потом пожалею.

поджав колени к животу

укрывшись с головой

отечеством для муравьёв

и родиной для птиц

пчелиной музыкой без слов

не знающей границ

Дождаться момента и – сгинуть,пропасть ни за что ни про что,но оцепенение скинуть,стряхнуть, как снежинки с пальто.

И вычеркнуть, к счастью, из списканавечно себя самого –из списка загробного Пинска,Небесного Царства его.