Как сталинский поэт-пароход двигал в жизнь блатной фольклор. Окончание

Нет смысла пересказывать Шаламова. Каждый может сам обратиться к рассказу о рабском труде тачечника: и как манипулировали нормой выработки, давая одним бригадам маршрут в 300 метров, а другим – в 60, и как конвойные зорко следили, чтобы тачечник не «филонил», требуя от него даже после отправления большой нужды: «Где говно?!»… Но на разновидностях тачек следует остановиться особо…

Авторы знаменитого сборника о Беломорканале отмечали:

«Здешняя тачка, подобно киргизской лошади, низкоросла, невзрачна с виду, но необычайно вынослива. Она произошла от различных пород тачек: шахтерских, железнодорожных, украинских, уральских и прочих. Приспосабливаясь и видоизменяясь, тачка приобрела здесь иной разворот ручек и “крыла”, т. е. низкие, широкие бока. И на этих своих выносливых боках она вынесла многие тяготы Беломорстроя. О ней, о «крылатой» тачке, толкуют в бараках, ее обсуждают на собраниях, о ней поют частушки:

Маша, Маша, Машечка,

Работнула тачечка.

Мы приладили к ней крыла,

Чтоб всех прочих перекрыла.

…И теперь одна из женщин, проходя мимо тачки, плюет на нее с таким страшным выражением злобы и ненависти, что пораженный конвойный неофициально говорит: “Ну, тетка… ну, тетка…”».

А ведь «тетка» еще не знала, что ее ждет впереди. Шаламов подчеркивал разницу между обычной «старательской» и колымской тачками:

«Обыкновенная “старательская” тачка, емкостью 0,03 кубометра, три сотых кубометра, тридцать тачек на кубометр породы… На Колыме в золотых ее забоях к сезону тридцать седьмого года были изгнаны старательские тачки, как маломерки чуть не вредительские.

Гулаговские, или берзинские, тачки к сезону тридцать седьмого года и тридцать восьмого года были емкостью в 0,1–0,12 кубометра и назывались большими тачками… Сотни тысяч таких тачек были изготовлены для Колымы, завезены с материка как груз поважней витаминов».

Шаламов называет колымскую тачку «берзинской» – по фамилии директора Дальстроя, открывателя лагерной Колымы Эдуарда Берзина, много сделавшего для освоения глухого края зэками и расстрелянного в конце концов летом 1938 года за «шпионскую деятельность в пользу Японии». Беломорскую тачку можно назвать «фиринской» «в честь» начальника строительства Беломорско-Балтийского канала Семена Фирина (расстрелян в 1937 году). Она была переходной от «старательской» к «берзинской»? и емкость ее составляла 0,075 кубометра, против чего в ноябре 1936 года выступала газета «Советская Колыма» (статья «Проблема тачки»):

«От конструкции тачки в огромной степени зависят и производительные темпы, и себестоимость продукции. Дело в том, что эти тачки оказались емкостью всего 0,075 кубометра, тогда как емкость нужна не менее 0,12 кубометра… Для наших приисков на ближайшие годы требуется несколько десятков тысяч тачек. Если эти тачки не будут соответствовать всем требованиям, которые предъявляют сами рабочие и производственный темп, то мы, во-первых, будем замедлять производство, во-вторых, непроизводительно затрачивать мускульную силу рабочих и, в-третьих, растрачивать бесцельно огромные денежные средства».

Грешно умолчать также о замечательном эпизоде из фильма «Заключенные». Начальник лагеря Громов видит, как каналоармеец катит тачку, а она соскакивает с трапа-доски. И чекист с отеческой заботой объясняет зэку: «Ты нагружай к колесу больше тяжести, а к рукам – меньше. Тогда тяжесть пойдет на баланс. Возить будет легче. Доски надо посыпать песком или опилками. Понятно?» И тут же, поворачиваясь к стоящему рядом «вредителю», сурово отчитывает его: «Инженер Садовский, почему не покажете им, как надо работать? Люди мучаются, а зря… Вы же производственник, практик. Вы должны уметь заботиться о людях». Зритель осознает, что именно инженер Садовский во всем и виноват. Правда, не совсем ясно, откуда Садовскому знать о тонкостях тачечного дела. Но тут логика проста: ты же, етит его, инженер! Про пифагоровы штаны в курсе, должен сообразить и насчет нагрузки на колесо!

И наконец завершим эту главу лагерной поговоркой, которая называет тачку «Машина осо – две ручки, одно колесо». ОСО – это Особое совещание сначала при ОГПУ СССР (с 28 марта 1924 года), затем – при НКВД СССР (с 5 ноября 1934 года по 1 сентября 1953 года). Поговорка скорее всего родилась уже после окончания беломорского строительства. Особое совещание при ОГПУ могло приговорить обвиняемого лишь к трем годам лишения свободы – срок не слишком впечатляющий. Поэтому в годы первой пятилетки основная масса «человеческого материала» шла не через ОСО, а через суды. Но вот с 1934 года «колесо ОСО» закрутилось на полные обороты: обвиняемых швыряли в лагеря без судебных «формальностей». Правда, ни к расстрелу, ни к большим срокам Особое совещание приговорить не могло: максимальный срок – пять лет лагерей, а с апреля 1937 года – 8 лет. Но в памяти лагерников внесудебная машина НКВД и ненавистная зэковская тачка слились в единое целое…

Мы это дело перекурим как-нибудь

Я уже упоминал эту воровскую присказку. Она встречается и в «Духовой» Алымова, и в ее переработке – блатной «Лодочке». На первый взгляд ничего особо уголовного в этой поговорке нет. Но вот что поясняет старый лагерник француз Жак Росси (отбывший в ГУЛАГе 21 год) в своем двухтомном «Справочнике по ГУЛАГу»: «…закуривай! – говорится, когда стряслась беда и просвета нет… Примеч.: когда по ходу работы волжским бурлакам предстояла тяжелая переправа с залезанием глубоко в воду, старший останавливал артель командой “з!”, т.к. подвешенные на шее кисеты намокнут и долго не придется курить». Возможно, оно и так, а может быть, всего лишь обычная байка. Не суть важно. Важнее то, что в шпанском мире предложение «перекурим» действительно означало: обдумаем сложную ситуацию, попробуем найти выход. В этом смысле оно, например, встречается в повести «Таежный бродяга» бывшего вора в законе Михаила Демина (Трифонова), когда герой рассказывает своим знакомым – карманнику и бывшему уголовнику – о проблемах, которые на него свалились:

«Ребята слушали меня молча, изумленно. Затем Иван сказал, крякнув и поджимая губы:

– Вот, значит, как! Ай-яй. Что ж, перекурим это дело – обдумаем… Ты – погоди!»

Можно уверенно говорить о том, что поговорка «Мы это дело перекурим как-нибудь»появилась уже в советское время, до революции она не была известна. Дело в том, что слово «перекур» в том значении, которое ему придают современные словари, появилось лишь в послереволюционное время. Не случайно оно включено в «Толковый словарь языка Совдепии» (СПб., 1998): «1. Небольшой перерыв в работе для курения, для отдыха, предусмотренный распорядком… 2. Разг. Неодобр. Перерыв в работе для курения или просто для отдыха, не предусмотренный распорядком”».

На неуместность использования слова «перекур» в этих значениях (называя его «советизмом») указывает Роман Гуль, участник Ледового похода, в главе «Неверности и неточности» статьи «Читая “Август Четырнадцатого А.И. Солженицына”: «Капитан Райцев-Ярцев не мог крикнуть своим суздальцам: “Хэ-ге-й, суздальцы! Перекур десять минут!” В царской армии в таком случае подавалась другая команда: “Оправиться, покурить!” А “перекур” (кстати сказать, очень хорошее слово) вошел в язык только в советское время (“это дело перекурим как-нибудь!”)».

Действительно, до революции слово «перекур» употреблялось совершенно в ином смысле, нежели ныне. Так, в «Толковом словаре…» Владимира Даля «перекурить» значило: «курить многое, разное; выкуривать; | курить лишку, | изводить куркою. В карантине вещи мои окурили, а при выпуске опять перекуривали… | Перекур, на винных заводах: лишняя выкурка, против должного…». С винокурением связывает слово «перекур» и словарь Брокгауза-Эфрона. В то же время «Толковый словарь» С.И. Ожегова 1949 года дает уже значение: «Короткий отдых, перерыв в работе».

Дополним, однако, и Романа Гуля: цитированное им выражение «это дело перекурим как-нибудь» является не только советизмом, но и явным арготизмом, то есть порождением именно блатного советского жаргона. Сам Гуль, покинувший Россию в 1919 году (вывезен немецким командованием в Германию вместе с другими пленными из состава Русской армии гетмана Скоропадского перед захватом Киева Петлюрой), видимо, был знаком с указанной блатной поговоркой по фильму «Заключенные».

Собственно, и в «шпанской» среде поговорка распространилась именно после знаменитой кинокартины. До этого упоминаний о ней не встречается. После этого в мемуарах лагерников цитирование присказки нередко проскальзывает. Например, в лагерных воспоминаниях Валерия Бронштейна «Бухта Ванино»: «Принцип – “руки тачкой, брат, не пачкай, это дело перекурим как-нибудь” – зlесь не существовал». Или в лагерной поэме таганрожца Игоря Михайлова «Аська» (1942–1943):