Где небо над полем нависло, и дождь размочил колею…
Она родилась в деревне Русско-Тимкино Уржумского района Кировской области. В начале 90-х стихи кировчанки заметил московский литературный критик Дмитрий Ильин. Его стараниями они и стали известны большому литературному миру. Позже талант поэтессы оценят и поэты, и критики и те читатели, кому доведется приобрести ее книгу или прочесть стихи в поэтических альманахах. Юрий Кузнецов, Вадим Кожинов, Вячеслав Лютый, Владимир Смирнов говорили и писали о Сырневой, как о большом и драгоценном таланте.
Светлана Сырнева – лауреат Всероссийской литературной премии «Традиция», Малой литературной премии России, Всероссийской литературной Пушкинской премии «Капитанская дочка» и многих других. Живёт в Кирове. Жена, мама, бабушка… Последние годы посвятила работе над большим произведением в прозе, которое, по ее словам, позволило ей по-новому взглянуть на историю страны.
Сельский вечер, звон пасхальный, батюшка степенный. Мальчик с пряничком сусальным жмётся у колена.
Батюшка — душа святая: мухи не обидит. Сын запомнил, подрастая, что Господь всё видит.
Но воздыбилось, взломалось в грохоте и жаре, цепь великая распалась, в оба края вдарив. «Расскажи-ка, долгополый, ты какого классу? Нет дороги к комсомолу с тятенькиной рясой».
И отец промолвил сыну: «Бог нас не осудит. Отрекись, пойди с повинной — легче в жизни будет».
Сын отрёкся, и про это с должным лаконизмом напечатала газета «Путь социализма».
Как он жил и где скитался в ногу с лютым веком? Утверждают, что остался честным человеком.
И пока он строил, драил и эпоху нянькал, поп-отшельник тихо таял, выселенный в баньку.
Сын, в воздвигнутом тобою места нет для плача. Обнимись с своей судьбою, боль от мира пряча!
И в немолчной этой боли не устань молиться, чтоб Господь с отцом позволил ТАМ соединиться.
Он почёл бы Божьей карой то, что ныне стало: ни села, ни церкви старой — всё с землёй сровняло.
Год за годом только звёзды сеют свет в пустыне, словно выкачали воздух. «Отче!» — «Где ты, сыне?».
Только травы молча множат семена на вынос. «Отче, где ты? Где Ты, Боже? Боже, рассуди нас!»
Помню: осень стоит неминучая, Восемь лет мне, и за руку – мама: «Наша Родина – самая лучшая И богатая самая».
В пеших далях – деревья корявые. Дождь то в щёку, то в спину, И в мои сапожонки дырявые Заливается глина.
Образ детства навеки – Как мы входим в село на болоте. Вон и церковь с разрушенным верхом Вся в грачином помёте.
Лавка низкая керосинная На минуту укроет от ветра. «Наша Родина самая сильная, Наша Родина самая светлая».
Нас возьмёт грузовик попутный По дороге ползущий юзом, И опустится небо мутное К нам в дощатый гремучий кузов.
И споёт во все хилые рёбра Октябрятский мой класс бритолобый: «Наша Родина самая вольная, Наша Родина самая добрая».
Из чего я росла-прозревала, Что сквозь сон розовело? Скажут: обворовала Безрассудная вера.
Ты горька, как осина, Но превыше и лести и срама – Моя Родина, самая сильная И богатая самая.
Свадебная фотография
Им досталось местечко в углу фотографии. Городские-то гости – те мигом настроились, а они, простота, все топтались да ахали, лишь в последний момент где-то сбоку пристроились.
Так и вышли навеки – во всей своей серости, городским по плечо, что туземцы тунгусские. И лицом-то, лицом получились как неруси. Почему это так, уж они ли не русские!
Ведь живой ты на свете: работаешь, маешься, а на фото – как пень заскорузлый осиновый. Чай, за всю свою жизнь раза два и снимаешься – лишь на свадьбах, и то: на своей да на сыновой.
Гости спали еще, и не выпито горькое, но собрала мешки, потянулась на родину впопыхах и в потемках по чуждому городу вся родня жениха – мать и тетка Володины.
И молчали они всю дорогу, уставшие, две родимых сестры, на двоих одно дитятко возрастившие и, как могли, воспитавшие: не пропал в городах и женился, глядите-ко!
А они горожанам глаза не мозолили и не станут мозолить, как нонече водится. Лишь бы имечко внуку придумать позволили, где уж нянчить! Об этом мечтать не приходится.
Может, в гости приедут? Живи, коль поглянется! Пусть когда-то потом, ну понятно, не сразу ведь. Хорошо хоть, что фото со свадьбы останется: будут внуку колхозных-то бабок показывать!
Ну а дома бутылку они распечатали, за Володюшку выпили, песня запелася: «Во чужи-то меня, во чужи люди сватали, во чужи люди сватали, я отвертелася».
Куликово поле
Светлой памяти Николая Старшинова
Сожалеть об утраченном поздно. И куда за подмогой пойдешь? На единственном поле колхозном, как положено, вызрела рожь.
Еле слышен, развеян по воле гул мотора – гляди и гадай: может, это последнее поле, может, это последний комбайн!
Весь в пыли, не растерян нисколько, и откуда сыскался таков — без обеда работает Колька, без подмены трубит Куликов.
Ветер сушит усталые очи, на семь верст по округе – сорняк. К ночи Колька работу закончит. Так задумал. И сделает так!
И, достав из кармана чекушку, чтоб победу отметить слегка, машинально пойдет на опушку, на поляну родного леска.
Как отрадно зеленому лесу охватить его влагою тут! И грибы ему в ноги полезут, ему ягоды в руки пойдут.
Солнца луч предзакатный и длинный намекнет, где присесть не спеша. Набери на закуску малины, Колька, Колька, родная душа!
Передряги твои позабыты, жив как есть, хоть и вовсе один. Выше горечи, выше обиды несмолкающий шелест вершин.
Спи под сводами древнего шума, здесь не сможет никто помешать. И не думай, вовеки не думай, для чего надо жить и дышать.
Мне мучительно не спалось, И, не шедшая из головы, Жизнь просматривалась насквозь, Словно улица без листвы. И стоял за окном январь, И фонарь до утра не гас. Жизнь просвечивала, как янтарь. Ночь просвечивала, как алмаз. Моей жизни тысячу верст закатали, как снежный ком, и поставили на мороз, и оставили под окном. Погляди, и она не спит, Сконцентрировалась в ночи. Неразбавленной жизни спирт Проглоти – задохнись – молчи. И пьяней от нее, пьяней, И спрессуй ее, и сгусти, И заплачь: что ты знаешь о ней, Не уместишь пока в горсти! И прошепчет: не спи пока! И не знает, зачем пришла. И отдернешься: как горька. И опомнишься: как мала.
Штиль. Деревья стоят в вечереющей мгле, Неподвижно деревья стоят. То ли сон сплошняком воцарен на земле, То ли ужасом сумрак объят. Им повелено стыть над низовьем седым Крепче тверди небесных светил: Даже месяц, покуда следила за ним, От березы к березе проплыл. Я давно не касаюсь глубин бытия И живу, как назначено жить. Но до срока припрятана воля моя – Отрешенно и немо застыть. В полночь летнюю коротко стукнет засов, Тишиною наполнится дом - И увидишь во сне, как молчанье лесов К поднебесью восходит столбом. И торжественный смысл приобщенных высот Не спеша просочится до дна. Ибо жизнь вертикальна: она не идет, Оседает под ноги она.
Вызовут меня – и оторвут От работы или ото сна, И пойду туда, куда зовут, Будничной механике верна. Я пройду сквозь темный коридор, Сквозь подвал, изученный насквозь, Машинально отомкну затвор, За которым ожидает гость. Дверь отпрянет в бездну темноты, Солнечным прижатая лучом, И тогда в луче возникнешь ты, Стену подпирающий плечом. Ты – не изменившийся ничуть, Я же – изменившая тебе. Ты – не удивившийся ничуть, Я – из бездн подъятая к тебе! О весна! И ярмар-ярмар-ка! И навылет бьют колокола. К кожанке твоей моя рука, Как листок приклеилась, легка: Я тебя четыре года не ждала. Я четыре года не ждала, Я четыре года – не была. Из неожиданья моего Отлиты теперь колокола. К кожанке твоей мое лицо Прислоню, отныне – навсегда. Карусели праздничной кольцо Двинулось – и отстают года. Только колокольчик динь да донь. Мне переселиться бы в него! Ты поцеловал мою ладонь, Словно не случилось ничего.
Где небо над полем нависло, и дождь размочил колею, там я без особого смысла живу в допотопном краю.
Привычная к зною и стуже, вдали от глобальных идей, живу я не лучше, не хуже других неприметных людей.
Работали люди и пили, убогую ношу несли. И акций они не скупили, и в новую жизнь не вросли.
Уткнувшись в свои огороды, в нехитрый удел свой земной, наивные дети природы неслышно пройдут стороной.
И там, где сольётся дорога в тумане, в морозном дыму, всё мнится присутствие Бога, но нет доказательств тому.